Янтарная плоть (СИ), стр. 39

Учитель вздохнул.

— Болит в боку?

— Ерунда, царапина.

Однако, Каа знала, что случись сейчас бой — она будет бесполезной.

Тем временем Крошик вдоволь нагуделся и вернулся со значительным выражением морды.

— Эй, кожаные, — сказал он. — Слу-ушайте глас му-удрости. Сейчас мы с тобой полезем в воду-у.

Он ткнул в Каа перепончатым пальцем.

— Исключено, — отрезал Цефалотыч. — Рана не зажила, а тут одни гнилостные бактерии. Сепсис обеспечен.

— У меня заряд кончается, костюм почти разряжен, сдохнет аккумулятор солнечной батареи — уйду на дно с концами, — сказала Катерина, приблизившись и нависая сверху. — А девчонке нельзя, она несовершеннолетняя.

Внутри у Каа всё вспыхнуло, как лесной пожар от удара молнии, неконтролируемо и стихийно. Крошик нуждался в ней, а эти не пускали. От него зависило всё! Крошик был Матриархом, а эти — просто балластом в трюме корабля, и они смели возражать…

— Я пойду! — Каа со злостью вскочила, игнорируя боль, и ринулась в гнилую зловонную воду, но самую чуточку не успела — огромная металлическая рука экзоскелета вцепилась в плечо и Каа забилась, впустую царапая скрепления.

— Ты. Несовершеннолетняя! — отрезала стрёмная сука. — А ты болван, либо подлец, — она ткнула железным пальцем в Крошика.

— Я⁈ — оскорбился тот, в гневе пуча чёрные глазки-пуговки. — Это я разбу-удил архаиков⁈ Это я навертел дыр в скоролу-упе и поставил мировые яйца на грань катастрофы? Я вашу у-уёбищную расу-у от Стража спасти пытаюсь, а вы мне козни строите?

Шерстка на загривке Крошика встала дыбом и начала потрескивать, уродство на щеке Каа яростно вздыбилось, даже рана внезапно болеть перестала, так она возбудилась.

— А ну-у-у сними, — он показал на повязку.

Как поспешно распустила бинт свободной рукой и взглянула на свежий, прекрасно сросшийся шрам, чуть выделявшийся на фоне серо-жёлтой, как намытый волнами песок, коже живота.

— Адаптивная регенерация, — прошептал Натан Цефалотыч. — Я читал.

— Ну-у всё? Мы — в озеро?

Но теперь железная рука схватила его самого и подняла за шкирку, словно кошку.

— Вы никуда не пойдёте, — упрямствовала стрёмная баба, почему-то возомнившая себя главной, — пока ты всё не объяснишь.

Крошик мученически закатил свои пуговки и оскалился всеми острыми зубами. К такому непочтению и недоверию он явно не привык.

— Я тебя у-укушу! — завопил он. — Всех переку-усаю! У-ужалю ядом! — он яростно замахал лапками в воздухе. — Прокляну-у!

Каа знала, что шипы в основании большого пальца, носимые его народцем, пока были мягкие, а железы пустовали. Крошик это тоже, наверное, вспомнил, потому что тут же сдался и повис пушистым и толстым тельцем.

— Ну-у ладно. Что вы хотите знать, черти, изверги, дети сатаны? Только время теряем.

— Что случилось с озером и его окрестностями? — спокойно и строго спросил Цефалотыч, словно вызвал к доске двоечника.

— Хранители знают о Страже, — сказал Крошик. — Они у-услышали архаиков. Это как нашествие варваров на Рим, понимаете? И большие колонии спрятались, чтобы их не перепрошили.

— Где были колонии прионов?

— Хранители почвы — в Слезе Первожены, по-вашему-у — в трованте. Хранители крови — в моём народе и его домах.

— Что с ними стало?

— Дома закопались в землю — с досадой сказал Крошик, недовольно раскачивая хвостом и лапками. — Пу-усти, это оскорбительно. Забу-урились. У-ушли в дно и ниже. Создали впадину-у и спрятались, чтобы пережить нашествие. При бу-урении выделился сероводород в большом количестве, это рыбу-у с бегемотами и у-убило. Теперь это поселение бу-удет в спячке сотню лет. Они так делают во время катаклизма. Ты должен знать! Как ты останешься жить вечно, если не можешь сплавиться с памятью дома? Он видел забу-урение…

Металлическая рука отпустила Каа, и та с досадой отскочила на приличное расстояние, сливаясь с камышами. Крошика тоже поставили на землю.

— Животных твоему народу не жаль, — заметил Цефалотыч.

— Конечно жаль, но они не у-узнают, — заверил Крошик с негодованием. — А Хранителям лу-учше известно, кого спасать от архаиков. К счастью, они забрали не всё. Кое-кто мне очень нужен.

— Кто бы он ни был — он мёртв, — сказал Цефалотыч, указывая на лежащие неподалёку безобразно раздутые туши редких шерстистых бегемотов.

— А вот и нет! — сердито возразил Крошик, встряхиваясь всей шубкой. — Он на искусственном жизнеобеспечении, как был я. Один цефалот остался.

Крошик опустился на четвереньки, так ему было удобнее, и стал расхаживать туда-сюда по берегу, обходя мёртвую рыбу.

— В нём спит игрушка Первотворцов, Глотка Су-ути. Она как гусеница, понимаете? Ест, ест, ест, а потом оку-укливается, и одни Первотворцы знают, что полу-учится в итоге. Может — хорошее. Может — плохое, тогда держись. Этой гу-усени доесть не дали, у-уложили в лову-ушку. И это, как раз, очень хорошо, потому что нам ну-ужна Глотка, а не ку-уколка, или Тот Кто Вылу-упится.

— О, блядь… — сказала стрёмная тётка с матриархальными претензиями. — Метаморф. Мне рассказывали давно, ещё в учебке. Разве его не съели мозгоеды? Господи, так вот что…

Она поискала глазами Каа и, разумеется, не нашла. Уродство встало дыбом, щекоча ладонь.

— Мы съели его, — негромко сказала она. — Все ели, и я тоже. С тех пор стало так…

— Одну-у часть — возможно, если гу-усень поделилась, — терпеливо пояснил Крошик. — Но вторая, у-уверяю, жива-здорова. Если Глотку Су-ути можно назвать здоровой…

— Тем более не пущу. Это существо крайне опасное, — строго сказала Катерина.

— Не для меня, — возразил Крошик. — И не для неё.

Каа опустила руку и обнаружила свою локацию, показав спутникам ненавистное уродство, стоящее дыбом до последней шевелящейся серебряной шерстинки.

— Для Глотки она — своя.

Каа ненавидела день, изменивший её навсегда. Её бросало дрожь от одной лишь мысли, что она снова, в одиночку, лицом к лицу столкнется с монстром, уложившим большую часть семьи. Но Белый-то остался. И он нуждался в живой воде. И если для этого Крошику нужно поднять со дна озера серебряного монстра, Каа готова помогать.

— Я в норме, — сказала она Катерине, проявляя лицо, и старательно делая его не слишком бледным — хорошо спряталась. — И я пойду с ним.

Крошик был убедителен и вскоре Команда По Плазмоболу разделилась: учитель под охраной стрёмной бабы остался на берегу (малыш велел им спрятаться, как заботливая мать — детёнышам), а они отправились «на встречу-у смерти», как пафосно заявил он же, с оговоркой, что смерть придёт Стражу, а не им.

Ха! Ерунда. Умереть Каа не боялась. В отличие от Крошика ей казалось, что она неуязвима, практически бессмертна.

— Гнилая вода только у-у берега, не бойся, — шепнул малыш, — и гу-усень почти не страшная.

Он посмотрел на прекрасную форель, превращенную в скопище гниющего белка, и горестно вздохнул, вечно голодный.

— Скоро прилетят птицы, принесу-ут икру на лапах, заведётся рыба и у-улитки. Потом свалится с водопада ящерица, отложит яйца, постепенно всё станет как раньше. А что редким было — то в садках забрали, мы всегда так делаем…

Он рыбкой нырнул с мостика рейнджеров, Каа сделала глубокий вдох и последовала за ним, прыгнув в чуть тепловатую, вонючую воду. Очень быстро, едва гниль осталась позади, она обнаружила, что с трудом поспевает за ловким, очевидно, приспособленным к жизни в воде Крошиком. Сама она трижды всплывала вдохнуть воздуха, но беспомощный на берегу малыш — ни разу, словно открылись жабры, хотя, наоборот, его носик закрылся крохотными перепонками.

Они плыли в толще воды, не встречая и малька, только пожухлые, словно вареные водоросли шевелились от подводного течения. Рана, хоть и зажила сверху, всё ещё болела внутри, от слабо сросшихся мышц, и Каа старалась не делать резких движений. Наконец они достигли пустого подводного плато, словно вскопанного огромным подводным трактором. Каа сразу поняла: именно здесь ушло под землю поселение аборигенов, и поразилась его размерам, и тому, насколько апокалиптически торчали вверх остаточные корни цефалотов, словно руины после бомбежки. Ил уже осел, вода стала прозрачной — успела очиститься, и Каа осматривалась на последнем вдохе.