Янтарная плоть (СИ), стр. 33

— Ладно, ублюдки, — проворчала Сусанна. — Вам интересно? Конечно же, смотрите…

В мысли ей пришла забавная шалость. Остроумная шутка! Пикантный шарж! Задыхаясь от внутреннего смеха (и те смеялись, поражаясь, тоже), она потекла, меняя форму, вдавливаясь в крохотное оконце ловушки иной совершенно частью, пока глаза Стража вернулись к другим заботам — следовало послать когти выполнять новые задания…

В лагерном заборе, за шторкой, осталась пульсирующая, влажная вагина, с выпуклыми янтарными губами и сморщенной точкой ануса сверху.

Глава 21

Каа

С точки зрения Каа СКПП, полностью — Сборная Команда По Плазмоболу, просто тратила время понапрасну, но, возможно, она была нетерпеливой. «Терпение — добродетель муста», — вспомнила слова первой в своей жизни Матери Матерей и вздохнула. Рядом с босой ступнёй улитка сверлила аккуратную дыру в листке лопуха, чёрт знает какую по счёту, листок почти превратился в кружево. Каа быстрым движением сунула её в рот и, орудуя языком и зубами, высосала из ракушки.

Неподалёку лежал Натан Сергеевич, которого она про себя называла Цефалотычем — её жалость и надежда. Жалость — потому что обречённый, хороший по сути человек, хоть и старый. Был он лет тридцати, не меньше. Но старый — не значит плохой, все самки мустов это знали. Попробуй ещё дожить до тридцати! Каа сомневалась, что сможет. Много прожил — значит сильный, а сила Натана Цефалотыча была в уме. Он оказался настоящим, всамделешним школьным учителем, биологом, он знал всё, что ни спросишь, и относился к Каа с видимой симпатией, невзирая на уродство.

А надежда — потому что однажды (скорее бы!) из него вырастет новый супер-мега-цефалот, которого Крошик мог ускорить. Малыш выведет живую воду и ляжет спать, Каа немного украдёт, сбегает домой и снова напоит Белого. Старый друг был нужнее и важнее, чем учитель. Он оставался якорем в её оторванной от человеческого социума, болтающейся жизни. Он любил Каа любую, искренне и безусловно, не требовал бесконечно притворяться в отличие от той же мамы. Впрочем, в СКПП никто такого не требовал, даже стрёмная баба, а Крошик ещё и чувствовал прекрасно, всегда зная, где Каа находится. Она собиралась присосаться к нему подобно пиявке, стать паразитом, и регулярно красть необходимое старому другу лекарство. Ведь если Крошик снова уснёт (а он обязательно уснёт, едва появился возможность), ему станет плевать на небольшие нарушения воли божков. Значит Каа сможет брать воду всегда, Белый будет вечным. А большего и не надо. Однако, цель откладывалась из-за мерзкой плазмы. Сегодня Крошик снова попытался «связаться» с большими колониями сородичей, и снова не смог, хотя они по реке отошли довольно далеко от плазмы, этой колонии архаиков, а паразит Цефалотыча уже вырос размером с яблоко, по утрам открывался на солнце и сам ловил мошкару. А значит, должен был улавливать и посылать сигнал.

— Камень становится пылью незримой, — нараспев сказал Крошик, рассматривая колеблющийся вдали огромный янтарный гриб.

Ещё утром гриб двигался, но вдруг замер на месте, словно застрял, только дёргался, будто клубясь, стрелял во все стороны янтарной мошкарой. И каждая мошка была подобна чудовищу, разгромившему ферму.

— Во́ды небо в огонь бросают как жребий. Ничего постоянного нет средь миров, лишь Порядок — ру-учей неизменности вечной… Подставляй свой ку-увшин, странник, смело — ты дома.

Каа вежливо похлопала, а стрёмная баба сделала вид, что спит, хотя не спала, и читал Крошик явно для неё, сочинял, кажется, тоже. Про Каа он ни разу не сказал «красавица», а про эту говорил. Хотя красавица из Каа и в самом деле была так себе, из бабы по её мнению вообще некудышняя. Взять, хотя бы, фигуру, лишний вес. На Каа нет ни складочки, а эта — словно самка рогача, с мордой грубой, будто топором вытесали. С ирокезом, как мужик. Но особенно её бесила татуировка мозгоеда на башке. Ах ты гадина!

— Пародия на свободный стих, — со стоном садясь, произнёс Цефалотыч, спавший больше часа, — беспомощным гекзаметром, но с претензией на классицизм.

— И что? — вопросил Крошик с обидой в голосе.

Каа тоже бы обиделась. Но когда эти двое спорили, она молча слушала и пыталась запомнить. Иногда получалось, чаще — нет. Гекзаметр, классицизм…

— Ты книжный поэт, Бодхисаттва! С заёмными ритмами, смыслами и звучанием.

— Извините, но кто мне в голову-у кричал десять лет что ни попадя? — язвительно осведомился Крошик. — Что накричали — то и проду-уцирую.

— Так больше не кричат. — Цефалотыч осторожно ощупал твёрдые створки паразита на голове. — Хватит писать околофилософские вирши, говори, что нам делать.

— А кто бу-удет наводить критику-у — тот останется без обезбола.

— Почему вы называете Крошика Бодхисаттвой? — негромко спросила Каа, бесшумно подобравшись к учителю.

— Ему в голову насрали буддизмом, — непедагогично пояснил тот.

Кажется, он сердился на малыша. А за что? В чём тот виноват? Он такой милый. А больно Натану было бы и так.

Каа вздохнула и пошла к стрёмной бабе. Чтобы не пугать, заранее прорезала лицо, а то поначалу она Каа чуть не раздавила — очень нервная оказалась. У Красавицы были сломаны обе ноги, к счастью, роботизированный экзоскелет наложил ей шины и сам ходил, а Крошик уже успел попеть и поцокать на её ногах, но та всё равно страдала от боли и расходовала наркотики из аптечки. А может и от внутренних страданий.

— Вы будете рыбу? — спросила Каа, костяшкой пальца постучав в огромный экзоскелет, словно в окно машины. — Сырую.

— Да, бля, — ответила баба, поворачиваясь. — Я буду рыбу и всё, что у вас есть.

Красавица отличалась отменным аппетитом и, в отличие от Цефалотыча, ела всё подряд. Теперь Каа приходилось охотиться в два раза больше, чем раньше. Её временная стая постоянно ела, а добывать пищу никто не умел, кроме Крошика, но тот был слишком мал, а все остальные — слишком слабые.

— Для чего это? — с вызовом спросила она, показав на бесполезное теперь, разряженное оружие.

— Не все же мутанты, — сказала баба. — Для защиты.

— И как, помогло? — Каа положила возле раненой карася из утреннего своего улова и ушла.

Пусть сама чистит. Если Цефалотыч недолюбливал Крошика, то она сама — вот эту особу. Каа чудился в ней матриарх, кандидат на трон в их маленькой стае. Только вчера она была здесь единственной самкой, и вот, пожалуйста — соперница. Хотя, какая это стая. Так, сборище. СКПП.

Невидимая и тихая, она перебралась поближе к малышу. Цефалотыч сказал, что на самом деле он вовсе не малыш, а древнее существо вроде библейского святого из книжек отчима, владеющее нейротехниками и волновой физикой. Уродство на лице встречало Крошика, вздыбливая шерсть, словно тянулось навстречу.

— Пиздец, — со вздохом сказал святой.

— Что? — встревожилась Каа.

— Раз я не могу-у связаться с общинами, значит их больше нет, — пояснил Крошик. — Потому что волна работает. Дом кидает её далеко и правильно. И дело не в помехах от Стража.

Он тонко, еле слышно засвистел, печально и протяжно. «Дом живой, — подумала Каа, — значит и вода будет, скорее бы. Белый получил свою порцию практически перед катастрофой, однако хватит её не малое время…»

К ним подтянулся бледный Цефалотыч и уселся рядышком. Выглядел он скверно — уставшим и больным, хотя всё время либо спал, либо сидел. Она не понимала, для чего учитель нужен Крошику. Цефалотыч был тем слабым членом стаи, кровь которого не могла восполнить рану, как сказала бы Мать Матерей. Почему не отнять маленький дом, как щенка от соска, не прекратить мучения учителя из милосердия, и не отдать тело лесу? Но Крошик его зачем-то держал в живых, обезбаливал и замедлял рост дома. Наверное, так было надо, и Каа спросила:

— Рыбы? Я почищу.

Тот вяло отмахнулся и уставился перед собой. Смотрел на реку, на её бегучие воды, зеленоватые в глубине, но у берега, где песчаное дно, прозрачные и чистые. Она подумала, что учитель продолжает сновидеть, как делал тогда, когда Каа впервые увидела его. Он становился всё более отстранённым и странным, подолгу зависал, как старый наручный комп, у которого садилась винда. Под ногой резво проползла улитка, она же — коч, торопясь по своим неведомым делам: грызть лопухи или откладывать в корнях длинные слизкие яйца. Каа быстрым движением поймала её и высосала, затем увидела, что Крошик собрал улиток вокруг себя в дурном количестве и принялся обедать. Ел он не как Каа, а как муст — попросту разгрызал ракушку и сплёвывал осколки.