Влюбиться на скорости, стр. 12
— Подожди, пожалуйста! — зову, не скрывая уже дрожи в голосе.
— Что, Оливия Эдер? — останавливается и резко поворачивается.
Врезаюсь в его широкую грудь и вдыхаю знакомый, любимый запах, как ненормальная.
Смотрю во все глаза, точно знаю, что это наша последняя встреча. Ловлю каждый его вдох, каждое смаргивание. Меня раскручивает внутри, как на опасной карусели, и до тошноты страшно открыть рот и рассказать всю историю. Моя выдуманная история казалась мне практически идеальной. И обиднее всего, что я не играла чувства. И влюбилась я в настоящего Макса Пауля, а не в кумира тысячи девчонок.
— Понимаю, все это выглядит не очень хорошо, но позволь мне…
— В тот день, когда я чуть тебя не сбил, ты была на моем концерте?
— Да, — меня порядком трясет. Этот теплый летний вечер накрылся для меня зимней стужей.
— И оказалась ты в том месте под утро, потому что ждала меня?
— Да.
— Признайся, все фан-клубы оповестила, что Макс Пауль тебя целовал? Всем выслала фотки, которые я отправлял лично тебе? Хвасталась?
— Макс, прошу. Ничего такого не было. Да, я была безумно рада, что ты, Макс Пауль, обратил на меня внимание…
— Знаешь, почему я не завожу отношения с такими безумными фанатками, как ты, хотя против них ничего не имею? Уже обжигался в самом начале. Была у меня девушка, которая любила ненормальной любовью и так же ненормально меня сдала, когда я понял, что нужен ей не я, а тот парень у микрофона — мечта многих.
— Я не она, Макс! Я правда влюбилась в тебя.
— Тогда почему не рассказала обо всем?
— Ты бы… ушел?
Он грустно смеется, опустив голову и взгляд на брусчатку под ногами. Я понимаю, что это настоящий конец. Успела узнать, если Пауль что-то решил, что-то вбил себе в голову, то ни одна живая душа не в силах изменить его решение и его мысли.
— Удачи, Ливи. На будущее: не начинай отношения с вранья. Это самое гнусное в этом мире.
Я смотрю, как Макс разворачивается и уходит. Его спина удаляется, равномерные шаги ускоряются, увеличивая расстояние между нами. Грудь ходит ходуном от сердечного ритма и беззвучных рыданий.
— Макс, не уходи! — сипло говорю и устремляюсь за ним.
Замечаю его припаркованную развалюху. Пауль снимает сигнализацию, садится за руль.
— Макс! — кричу. — Прости меня. Этого больше не повторится!
Я реву на всю улицу, привлекая внимание прохожих.
Успеваю дотянуться до машины и начинаю стучать кулаками по машине, которая уже так мне полюбилась. Столько поцелуев было здесь, столько разговоров, столько взглядов: горячих, нежных, нетерпеливых, заставляющих пульс скакать.
Стучу с такой силой, что у меня болит вся кость, а рука отваливается.
— Прошу, не оставляй меня. Я люблю тебя! Дай мне шанс, Макс!
Машина стартует с места. Почти падаю. И перед глазами сквозь прозрачную пелену наблюдаю, как мой Макс Пауль исчезает в потоке других машин. Я теряю его из виду, и мое сердце, совершив последний бросок, останавливается…
Он оставил меня. Бросил. Не было никакой любви с его стороны, все это выдумало мое воображение, мой мозг! Жаль, ранам внутри этого не объяснишь.
— Ливи… — оборачиваюсь.
Мама.
Бросаюсь в ее раскрытые объятия и прижимаюсь лицом к груди, как в детстве. Сильно плачу, борясь с дрожащими мягкими коленями. Как бы не упасть и не утянуть нас обеих.
— Девочка моя. Первая любовь часто приносит боль. К сожалению. Но я рядом. Мы с папой всегда рядом, чтобы поддержать тебя.
— Я же так его полюбила, а он не поверил, — размазываю коварные слезы по щекам.
— Ну и фиг с ним. Все равно этот Макс Пауль никогда мне не нравился. Теперь и подавно. Ливи.
— Папа… — посмеиваюсь и иду обниматься теперь к нему.
Глава 18. Оливия
Четыре месяца спустя
Австрия, фамильный замок Эдеров.
Рождество.
Каждый год на целую неделю рождественских каникул мы с родителями едем к бабушке и дедушке. Это традиция, которую можно нарушить, только если умер. И даже в этом случае ты обязан явиться в виде святого Херувима, чтобы петь заунывные песни про рождение Христа.
Скука страшная.
Но в этот раз я рада как никогда оказаться под заботливым крылом бабули. Родители побурчали на Макса Пауля, поддержали в меня в том, что он и мизинца моего не стоит, и продолжили жить свою жизнь. А я ужасно тосковала по Максу, и не могла в этом признаться.
Девичья первая влюбленность не хотела проходить и после трех ведер съеденного шоколадного мороженого. И только бабушка, у которой я была осенью, помогла немного отвлечься. Дела обычные: шоппинг, ежедневный кофе со штруделем, вечерние прогулки по историческому центру, горячие сплетни, снова шоппинг. Иногда к нам присоединялась и мама. И чтобы не огорчать двух близких мне людей, я улыбалась. Настроение на каплю поднималось.
Я удалилась из всех соцсетей «Silberpfeile», удалила фотографии Макса с телефона и все его песни с компьютера. В память о том времени у меня остались лишь сломанные туфли, в которых я и встретила Пауля июльским ранним утром. И зачем храню?...
Чуть легче стало, когда к бабуле с дедулей приехал и двоюродный брат Мартин. Тот еще тип, но с отличным чувством юмора. С ним не заскучаешь.
Поэтому, когда в девять вечера этот прохиндей без стука ворвался в мою комнату и закрыл ее на ключ, я поняла, что веселье только начинается.
— Не говори мне, что ты собралась спать, Ливи-Оливи, — раздраженно смотрит на мою пижаму с многочисленными надписями «My sweetheart», — иначе я пожалуюсь на тебя в полицию разбитых сердец. У них за такое жуткое наказание.
— Мое сердце не разбито, — цыкаю.
— Об этом только дедов кот Самуилл не знает. Потому что оглох от старости, ему же две тысячи лет!
— И что еще за полиция разбитых сердец? Фантазии у тебя ноль, Марти.
— Зато есть ключи от дедушкиного «Роллс-Ройса». Через полчаса старики вырубятся, и тачка наша до утра. У тебя десять минут на сборы!
Откидываю одеяло и встаю голыми ногами на ковер. Пальцами хватаюсь за пуговицы на топе.
— Выйди из комнаты, придурок!
— Фу, какая гадость! Ты моя сестра! К тому же тощая, как доска, — бросает через плечо и тут же плотно закрывает за собой дверь. И подушка не успела долететь.
Из шкафа достаю обычные светло-голубые джинсы и объемный вязаный свитер цвета топленого молока. На ноги обуваю замшевые казаки. Надеюсь, не замерзну. В этом году в Вене непривычно холодно и снежно.
Вчера на ярмарке околела, чем вызвала смех мамы. Она же у меня из Сибири.
Напоследок решаю взять пуховичок и шапку. Когда сердце разбито (признаю), уже не хочется выглядеть превосходнодля него. Онже не будет лечить мне уши, если я их отморожу.
— Ты так долго! Я отстоял себе все ноги, — бурчит Мартин, натягивая на мою голову шапку. Насильно!
— Ты такой нетерпеливый, гусь!
Гусь, потому что до десяти лет он носил кепку с картинкой гуся. Она ему так нравилась, ну а я не могла этого не припоминать ему, как Мартин подрос и детские воспоминания стали вызывать стыд.
— А ты мелкая и кислая оливка! — огрызается.
До гаража деда мы идем на цыпочках. На пути встречается только Самуилл, зевающей и лениво на нас смотрящий.
«Роллс-Ройс» намыт, начищен. Бак полный. Как будто кто-то знал, и кто-то постарался заранее. С подозрением кошусь на брата. Он только с виду вредный гусь, а так очень хороший.
— Если что, то это была твоя идея, — заводит урчащий мотор и выкатывается бесшумно из гаража. Окна спальни деда выходят аккурат над гаражом. Та-а-ак палевно!
— Почему моя?
— Потому что в твоем состоянии «Ах, он бедную меня бросил», прощают все! А с меня три шкуры сдерут.
— Как с гуся? — заливаюсь смехом, что аж живот режет. — На суп!
Мартин толкает меня в плечо, чуть виляя машиной. Взвизгиваю и снова ухахатываюсь. На душе странно легко. Я будто и правда прожилапервую любовь и на пути к тому, чтобы… отпустить. Гусь не даст соврать.