Ночь у вдовы-пересмешницы, стр. 2

Однако мистер Голдфиш, будучи человеком щепетильным и благодушным, продолжал прокручивать в голове брачные перспективы викария.

– Ну а миссис Лэйси?

Миссис Голдфиш отложила шитье и мрачно уставилась на мужа.

– Миссис Лэйси… – выдавила она с усмешкой. – Да что от вас, мужчин, еще ждать? Миссис Лэйси! Вдова, у которой взрослая дочь почти пятнадцати лет! А ей самой сороковник – уж точно не меньше!

– Может, оно и так, – с достоинством возразил супруг. – Но скажу тебе одно: когда миссис Лэйси приходит в аптеку – кстати, любезнее ее дамы не сыщешь, – больше тридцати ей не дашь. Даже тридцать, ей-богу, перебор! – завелся аптекарь. – Она выглядит лет на двадцать пять – не старше!

При этих словах миссис Голдфиш от гнева пробил холодный пот, и она пустилась в разъяснения относительно упомянутой дамы.

Но это были лишь туманные слухи – сарафанное радио работало в Стоук-Друиде так же исправно, как и в любом другом месте. К сожалению, Стелла Лэйси являлась притчей во языцех на устах у многих, и именно в нее была пущена первая стрела с отравленным наконечником, именно в нее был брошен первый камень утром первого июля.

Стелла Лэйси, которой на самом деле было тридцать четыре года, являлась изящной миниатюрной женщиной с пепельными волосами и большими серыми глазами. Особой болтуньей она не слыла, но уж когда говорила, то в чувстве юмора ей было не отказать. Миссис Лэйси со своей дочерью Памелой – как и полковник Бэйли, Джоан Бэйли, Марион Тайлер и романист Гордон Уэст – жила в одном из домов, что стояли в парке, окружавшем имение.

Так вот, утром первого июля она зашла на почту купить марки. Находиться в этом тесном помещении, где пахло старой древесиной и креозотом, зачастую становилось сущим испытанием для нервов из-за почтмейстерши: мисс Элли Харрис, дама средних лет, была глуха как тетерев. Она читала ваш вопрос по губам, а в ответ кричала, как сидящий в клетке попугай, так что разобрать ее слова было под силу лишь тому, кто владел птичьим языком. Кроме того, Элли была рьяной поборницей всяческих правил. Случалось, что за зарешеченным окошком крошечного почтового отделения скапливалась целая толпа разъяренных клиентов; невзирая на это, Элли битый час на повышенных тонах разъясняла попавшему под горячую руку неудачнику, что он неправильно упаковал посылку и ему придется все распаковать и запаковать заново.

С самой очаровательной улыбкой Стелла Лэйси подошла к конторке и просунула в окошко пять шиллингов.

– Книжечку марок, пожалуйста, – попросила она.

За конторкой Элли как раз сортировала утреннюю корреспонденцию, перед тем как передать ее почтальону. Обычно в такое время она обращала на посетителей не больше внимания, чем на черных тараканов. Но сегодня Элли пребывала в приподнятом настроении.

– Вам письмо, миссис Лэйси, – проорала она.

– Письмо? – удивленно пробормотала Стелла Лэйси.

Всем в Стоук-Друиде было известно, что за исключением тех периодов, когда ее дочь уезжала на учебу, писем она не получала, если не считать длинных конвертов, что приходили на ее имя раз в квартал от ее юриста в Лондоне.

Черные глаза Элли сверкали от удовольствия. Когда она улыбалась, казалось, что на ее лице нет ничего, кроме зубов.

– Вам письмо! – снова гаркнула она, помахав конвертом в воздухе. – Хотите сами забрать или пусть Джо его доставит?

– А-а… Я сама заберу. Спасибо большое.

Элли просунула письмо в окошко. Это был самый обычный почтовый конверт, на котором синими чернилами печатными буквами был аккуратно написан адрес. Миссис Лэйси посмотрела на него озадаченным и почти испуганным взглядом. Потом она осторожно вскрыла его: в конверте обнаружился единственный сложенный вдвое листок писчей бумаги.

Выдержав пару секунд, Элли Харрис подняла глаза и прогремела:

– Миссис Лэйси! Что это с вами?

В первый момент Стелла Лэйси покраснела как маков цвет, будто ей в лицо бросили оскорбление. Потом лицо ее покрыла бледность, и она словно постарела на несколько лет: казалось, ее пепельные волосы поблекли, а глаза запали.

– Только не эта книга, – пробормотала она. – Только бы не эта книга!

– Книга, миссис Лэйси? Книжечка марок?

Стелла ее будто не услышала. Наскоро сунув конверт в сумочку, она выбежала из почтовой конторы, тяжелая дверь которой с пыльной стеклянной панелью захлопнулась за ней с таким грохотом, что заглушила пронзительный крик Элли Харрис, которая размахивала оставленными Стеллой пятью шиллингами.

Это была первая из анонимок, что в последующие недели ливнем обрушились на обитателей Стоук-Друида. Даже теперь, когда все факты известны, полиция не может с точностью определить, сколько всего таких источающих яд писем было отправлено.

Кто-то из адресатов ограничивался нервическим смешком и с презрением бросал письмо прямиком в камин. Другие, не без колебаний, рвали послание на мелкие кусочки и боязливо рассовывали их по углам. Не то чтобы за серыми каменными фасадами и кружевными занавесками вершились ужасные преступления или творились грехи – нет! Ядовитое перо уязвляло людей по большей части ни в чем не повинных. «Это неправда, – убеждали себя они. – Но если другие поверят, что это правда?»

Так всегда и бывает с анонимками: большинство деревенских обывателей скорее умерли бы, чем решились признаться, что получили подобное письмо.

Пока тянулись эти недели, преподобный Джеймс Кэдмен Хантер, который хотел подружиться со всеми, видел на лицах окружающих выражение, напоминавшее закрытые ставнями окна. Несмотря на свою моложавость и резвую походку, преподобный Джеймс все-таки поднакопил кое-какой опыт. Он три года прослужил священником в одном из приходов лондонского Ист-Энда. Когда его дядя-епископ поспособствовал назначению Джеймса в Стоук-Друид – ему, служителю культа, беднейшему из бедных, жалованье в триста фунтов в год показалось роскошеством, – он понадеялся, что сумеет пробудить в прихожанах воодушевление и радость. Однако, как преподобный Джеймс поведал полковнику Бэйли ближе к концу июля, он заблуждался.

– Что же это такое?.. – сокрушался Джеймс.

У полковника Бэйли было два увлечения: живопись – маслом и акварелью, и военное дело – с древнейших времен и до Ганнибала. В тот момент он как раз старательно делал набросок акварелью у себя в саду.

– Дело не только в том, что они не удостаивают меня и словом, – продолжал преподобный Джеймс. – Они и между собой почти не говорят, а только бросают друг на друга косые взгляды. Это ведь чувствуется – будто что-то вот-вот…

– …Произойдет? – подсказал полковник Бэйли.

– Ну да. Но в чем же дело?

– Не знаю. – Полковник Бэйли, который никаких анонимок пока не получал, пожал плечами. Его кустистые седеющие брови сдвинулись к переносице. – Это гадание на кофейной гуще. Мне ничего не известно, ей-богу.

– Тогда, может, погадаем на кофейной гуще, сэр?

– Увольте, – отрешенно ответил полковник и вновь взялся за кисть.

С Джоан Бэйли, как ни странно, преподобный Джеймс не виделся с того памятного дня, когда они играли в теннис. Зато несколько раз он сталкивался с Марион Тайлер – хохотушкой-брюнеткой, охотно сообщившей, что ей сорок два года, но ни о каких странностях, происходивших в деревне, ничего не знавшей, как она уверяла. Но когда Джеймс отправился с визитом к писателю Гордону Уэсту, случился один довольно-таки неприятный эпизод.

Гордон Уэст занимался исключительно популярной литературой: писал приключенческие романы, которые британская публика просто обожала. Кроме того, он в совершенстве владел приемами радиосценариста. Когда Уэст сочинил ряд пьес для Би-би-си, программный директор возликовал, а опросы слушателей показали, что добрая половина Британских островов слушает пьесы Уэста. Писатель жил один в самом маленьком доме в парке, окружавшем имение. Его двухкомнатный коттедж из серого камня стоял среди фруктовых деревьев.