Позывной: Дагдар. Часть II (СИ), стр. 23

— Кого? — спросил Штык сзади.

— Душмана, который командовал группой, напавшей на заставу, — он помолчал полсекунды, а потом добавил: — мы его взяли. Он у нас под арестом.

Несколько секунд шли молча. Однако никто не выразил ни удивления, ни, тем более, изумления. Нет, это не значило, что пограничники не удивлены тем, что прапорщик Селихов ушел в горы за какой-то лечебной травой, а вернуться собирается с пленным. Просто показывать свое удивление сейчас времени ни у кого не было.

— А с товарищем прапорщиком что? — не выдержал Клещ. — Все нормально, или как?

Громила резко остановился, обернулся так, что Клещ едва не влетел в него лбом, и проговорил зло, почти шёпотом:

— Я не знаю. Понял? Не знаю я.

Клещ сразу заткнулся.

Пошли дальше.

Фокс чувствовал, как внутри всё собирается в один жёсткий, колючий ком. Он не любил такие походы — ночные, на ощупь, вдогонку уже случившемуся. В них всегда есть что-то поганое. Ты идёшь не к цели, а к последствиям. И почти никогда не знаешь, что именно тебя ждёт за следующим поворотом: раненый, труп, засада или всё сразу.

— Он сказал, чтобы я шёл за помощью, — глухо сказал Громила, не оборачиваясь. — Из-за этого Шера.

Фокс нахмурился.

— В смысле?

— В прямом. Шеру хреново. Совсем. Раненный. Течет из него, как из резаной свиньи. Если б мы его сами тащить начали, он бы сдох на полпути к заставе.

Фокс ничего не ответил. Только ускорился.

Потому что это многое меняло.

Значит, Селихов в таком состоянии всё ещё думал не о себе. И даже не о том, как скорее добраться до заставы. Он думал о том, чтобы дотащить живого языка. Живого духа, который может что-то знать о том, кто именно напал на заставу и Чахи-Аб, зачем он это сделал, а самое главное — где прячется.

— А что за помощь ему нужна? — спросил Кочубей. — Только языка донести?

Вот тут Громила замедлился. Совсем немного. Но Фокс это заметил.

— Не только в этом дело, — сказал он наконец.

— А в чём ещё? — спросил Фокс.

Громила помолчал. Молчал так долго, что Клещ уже хотел, видно, опять сунуться со своими вопросами, но Штык ткнул его локтем в ребро.

— Он выпил оман, — сказал Громила.

Фокс не сразу понял, что именно услышал.

А когда понял — остановился.

Остальные тоже.

Ночь на секунду будто приблизилась вплотную.

— Чего? — спросил он тихо.

Громила повернулся. В лунном свете лицо его казалось серым и чужим.

— Оман. Ту самую дрянь, за которой мы в горы и полезли.

Фокс смотрел на него молча.

Он слышал про оман. Но не пробовал. Не видел даже. Однако пастухи, охотники, всякие местные полудикие люди рассказывали о нём одинаково: если надо дойти — дойдёшь. Если надо не спать — не уснёшь. Если надо загнать себя за предел — загонишь. А потом уже как повезёт.

— Это еще что такое? — нахмурился Клещ.

— Он совсем рехнулся? — спросил Фокс, не заметив вопроса Клеща.

Громила зло сплюнул под ноги.

— Нет. Он за братом собрался.

И вот после этих слов уже никто больше не сказал ни слова.

Да и что тут скажешь.

Фокс вдруг особенно отчётливо вспомнил лицо Селихова. Не то, странно прикрытое тенью, что прапорщик носил после ранения. Прежнее. Сдержанное, не по возрасту серьезное, немного усталое. И злое, когда надо. И понял простую вещь: это не безумие. Не срыв. Не героическая дурь. Это решение.

Холодное. Принятое заранее.

От этой мысли Фоксу сделалось не по себе.

Они шли дальше уже молча. Слышали лишь дыхание друг друга, да камни хрустели под подошвами. У Громилы походка становилась всё тяжелее. Несколько раз он оступался, один раз даже схватился за большой камень, чтобы не рухнуть на колено. Всё равно шел первым. Упрямо. Шел, потому что надо.

Фокс подумал, что, наверное, и Селихов бы шел так же. Если б было надо.

В последнее время он вообще начал замечать странности в поведении Громилы, Горохова и своем собственном. Громила будто бы стал молчаливее, а ведь раньше его сложно было заткнуть. В интонациях Горохова Фокс стал замечать другие, несколько не свойственные старшему сержанту нотки. Нотки, похожие на селиховские. Будто бы Горохов, сам не замечая этого, подражал прапорщику, когда отдавал приказы или отчитывал залетного бойца.

Да и в себе Фокс стал замечать изменения. В своих движениях, ставших более экономными. В своей походке, немного походившей теперь на селиховскую.

Да. Они общались с ним часто. По долгу службы, бытовым или хозяйственным вопросам, да и просто так. И все трое, сами не заметив этого, стали перенимать его манеру держаться. Перенимали ровно так же, как сын перенимает отцовскую. И не важно было, что Селихов был лишь на год старше Фокса или Громилы, а Горохову и вовсе скоро исполнится двадцать один год.

Селихов просто казался им старшим. Может, дело было в звании, а может быть, в чем-то еще. Фокс не знал.

Под конец подъёма Фокс начал замечать огонь.

Сначала подумал — мерещится. Потом увидел чётче: тусклое, почти задавленное свечение в складке местности между камнями. Это был маленький костёр.

— Там, — сказал Громила. — Мы разожгли огонь посильнее, чтоб на обратном пути я быстрее их нашел.

Фокс только кивнул.

Подошли они осторожно. У огня их ждал свой, а не враги, но от привычки никуда не деться.

Первым Фокс увидел не Селихова, а худощавого афганца.

Тот сидел на земле, привалившись плечом к камню, и держал руку у груди второго, крупного душмана. Держал так, будто проверяя, не перестал ли он дышать. Вид у худощавого был такой, словно его самого уже сутки били и так и не добили.

Здоровяк лежал под кошмой. Неподвижный.

А Селихов сидел у костра и подкидывал в огонь очередную сухую палочку.

Вот тут Фокс и остановился.

Потому что товарищ прапорщик выглядел не так, как должен был выглядеть раненный человек после дня в местных горах. После боя.

Он сидел прямо. Слишком прямо. Лицо в крови и пыли, повязки на щеке уже нет, шрам темнеет сырой, неровной полосой. Китель на боку потемнел. Но взгляд… взгляд был ясный. И в нем не отражалось ничего, что должен был бы испытывать человек в таком состоянии. Будто его не мутило от боли, от потери крови, от усталости. Будто из него выжгло всё лишнее, оставив один острый, холодный стержень.

Селихов поднял голову ещё до того, как они вышли в круг света.

Увидел всех сразу.

И Фоксу не понравилось, как быстро тот всё понял. Кто идёт именно идёт. Сколько их. В каком порядке. Кто устал. Кто напряжён. А он понял. Совершенно точно понял, потому что ничего не спросил.

— Добрались, — только и сказал Селихов спокойно.

Сказал так, будто не ждал помощи. А просто отмечал, что нужные люди пришли вовремя.

Фокс подошёл ближе.

— Как вы?

— Нормально.

И по одному этому слову Фокс понял — врёт.

Не потому, что голос дрогнул. Наоборот. Потому что голос был слишком ровным. Не осталось в нем привычной Фоксу легкой тени усталости, которая иногда пробивалась в тоне прапорщика.

Селихов встал.

— Возвращаемся, — сказал Селихов. — Раскладывайте носилки. Пленного придется нести.

Фокс удивился тому, что Селихов не спросил, взяли ли они носилки, а сразу приказал их разложить. Нет, носилки они, конечно, взяли. На случай, если раненому Селихову понадобится помощь. Но сам факт постановки приказа именно таким образом показался ему каким-то странным. Нечеловеческим, что ли.

Фокс хотел было спросить, с чего такая спешка. Но в этот момент глянул на раненого душмана.

Тому явно было худо.

Грудь его ходила тяжело. Повязка на боку вся набухла тёмным. Худой, сидевший рядом, уже не скрывал страха. Он просто держался за этого духа, как за последнюю свою опору.

Фокс смотрел то на раненого духа, то на Селихова, и чем дольше смотрел, тем острее чувствовал: что-то в прапорщике изменилось. Что-то было не так.

Не в том смысле, что Селихов стал «не собой».

Нет.

Скорее наоборот.