Император Пограничья 26 (СИ), стр. 58

Я отчётливо видел и цену. Великий князь — это вслух названная цель. До сих пор я расширялся, не называя свою конечную цель. Присоединял земли либо в процессе отражения чужих нападений, либо союзным договором, и многим было удобно делать вид, будто ничего не происходит. Назовись я Великим князем, и притворству конец. Голицын насторожится: Покров и без того лежит у самой Москвы. Вадбольский в своей Астрахани взбесится, вспомнив базальтового дракона за окном. Юсупов получит новый довод в свою обойму и пустит его в эфир прежде, чем высохнут чернила. Всякий, кто ждёт повода крикнуть о «новом завоевателе», этот повод получит.

И всё же свою миссию, я определил ещё в тот день, когда впервые открыл глаза в этом теле. Прятать цель за скромным званием значило врать и другим, и самому себе, а врать себе я давно отвык. Для титула Царя время и впрямь не пришло, рановато. Великий князь годится в самый раз. Девиз рода Платоновых, в чьё тело меня забросило, гласил, что власть куётся волей, и в кои-то веки эти слова не расходились с тем, что я знал о власти ещё в прежней жизни.

— Кто ещё думает, как вы? — спросил я.

— Тюфякин, — отозвался Трубецкой, и в голосе у него прорезалась надежда. — Суздаль под вами давно, ему такая перемена только в радость. А из ваших недоброжелателей кто противится сейчас, тот будет противиться и завтра, с новой короной вы или без неё. Лишнего врага вы себе не наживёте.

Сомнительное утверждение, но я готов был заплатить эту цену.

Кивнув, проговорил им то, что для меня стояло выше их выгоды.

— Когда это случится, провозглашать себя сам я не стану, — сказал я твёрдо.

Причину я придержал при себе. Им довольно было приказа.

Землю берут силой и силой держат. С титулом этот приём не работает: он живёт лишь до тех пор, пока его признают другие. Назовёшься королём, и шипастая корона слетит с тебя, едва ты замолчишь, потому что держалась на одном твоём слове. Хватать титул, как провинцию, не за что. Владеть им можно только одним способом: вынудить остальных его поднести и признать.

Правитель, вынужденный короновать себя сам, тем самым расписывается, что короновать его некому, что власть его неполна и эфемерна. Тот, кто по-настоящему правит всеми в комнате, за венцом не тянется. Венец несут к нему, просто потому что иной кандидатуры даже не существует.

И последнее: правители, водружающие мне на голову корону, становятся прикованы к своему решению. От своей работы они уже отречься не смогут. Та же привязка, что я только что накинул на Демидова: сделай человека соучастником твоего возвышения, и он уже не сможет от тебя отречься, потому что ему припомнят каждый шаг. Самоданный титул не обязывает никого; титул, поднесённый вассалами, обязывает защищать его каждого из них. Голый расчёт, а не тщеславие.

— Великим князем меня сделаете вы, — припечатал я. — Своей волей, своими руками и при свидетелях. Не я надеваю на себя венец, вы его подносите.

Ковров уловил моё согласие раньше, чем я успел договорить, и не выдал радости ничем, кроме короткой искры в глазах, которую тут же притушил, как человек, давно приучивший себя выигрывать молча. Трубецкой выдохнул так, будто с плеч у него сняли гору.

Радоваться вместе с ними я не стал. Я думал о том, что только что переступил черту, к которой шёл с первого дня в этом теле, и что обратной дороги отсюда уже не будет. Знать им об этом было незачем.

Усадьба Ракитное встречала вечер так, как встречала его тридцать лет кряду, заведённым порядком. В большой столовой горели свечи в изящных подсвечниках, на длинном столе ровными рядами стояло столовое серебро, и лакеи разносили блюда бесшумно, ступая так, чтобы не скрипнула ни единая половица.

Во главе стола восседал белгородский князь Юсупов Николай Борисович, грузный мужчина под пятьдесят, с тяжёлыми веками и неторопливыми движениями медведя. По правую руку от него — княгиня Светлана Анфимовна, безупречная хозяйка большого дома, с прямой спиной и мягкой улыбкой, отточенной за прошедшие годы до полной неотличимости от настоящей. Дальше за столом расположился Пётр, взрослый сын и наследник, а также двое младших детей, тихих не по возрасту.

Картина была образцовая. Процветающее дворянское гнездо, благообразный хозяин во главе семьи, домашний уют старинного поместья.

И всё-таки что-то в этом доме ощущалось неправильным, хотя ни один гость не сумел бы сразу ткнуть пальцем, что именно.

Прислуга была слишком тиха. Эта тишина шла не от выучки, а от привычки не привлекать к себе внимания. Подавая княгине соус, молоденькая служанка вжалась спиной в простенок, когда хозяин потянулся за солонкой, и стиснула передник так, что побелели костяшки. Светлана читала мужа не глазами и не словами. Она ловила его настроение по шагам в коридоре перед ужином, по тому, резко или мягко он поставил трость у стены, по одной интонации первой фразы за столом. Сегодня трость встала мягко, и княгиня позволила плечам опуститься на полпальца, не больше. За долгую жизнь она выучила этот дом, как постигают чужой язык, от которого зависит твоё выживание. Лишнего слова за ужином она не обронила и детей приучила к той же скупости.

Юсупов ел не спеша и думал о своём.

Думал он о реформе, затеянной этим владимирским выскочкой, и думал с тем ровным раздражением, какое вызывает чужая неуместная наглость. Какой-то молодой князь, без году неделя в большой политике, вздумал дать волю тому, что должно работать и молчать. То, что вслух о «воле» Платонов пока не обмолвился, Юсупова не обманывало ни на грош. Он давно разгадал этого мальчишку. Радикальный реформатор-либерал, из той самой породы вертлявых недоумков, каких в прежние годы вешал князь Веретинский, светлой ему памяти. Беспардонный разрушитель устоев. Завёлся, как короед, в добром, веками сложенном дереве Содружества и точит его изнутри, тихо, незаметно, под разговоры о пользе и доходах.

Княгиня осведомилась, не подать ли мужу ещё бокал вина. Юсупов качнул головой, и она тут же сделала знак лакею убрать графин.

Конюх, заглянувший в столовую доложить о доставленном в поместье новом призовом скакуне, поклонился низко, в пояс. На скуле у него наливался свежий синяк, по форме похожий на след от трости. Юсупов скользнул по нему взглядом, не задерживаясь, как скользят по исправному предмету обстановки, и конюх, пятясь, исчез за дверью.

Над буфетом, в простенке между окон, темнел в потускневшей раме портрет, на который Юсупов давно приучился не задерживать взгляд. Предок. Архимагистр, тот самый, на ком держалась половина родовых преданий: как он в Смуту, вместе с Архимагистром Кучумовичей и каким-то босоногим эвенкийским шаманом вышел против Абсолюта, как уничтожить тварь не сумели и заперли её, заплатив собственными жизнями. Тысячи незнакомых никчёмных людей за тысячи километров остались тогда жить, так и не узнав, кому обязаны.

Взгляд Юсупова задел портрет и соскользнул, но под кожей уже шевельнулась тонкая заноза. Не любил он эту историю ровно за то, чем род привык гордиться. Предок отдал жизнь за ничтожную голытьбу, которую и в глаза не видел. Сам Николай Борисович даже не перешёл бы ради такого дорогу.

Мысль кольнула и тут же была придавлена, как давят всё неприятное, не позволяя проникнуть глубже. Князь не стал на ней задерживаться. Она была ему смутно противна, потому что задевала что-то, чего он себе не объяснял, и оттого он от неё попросту отвернулся, как отворачиваются от сквозняка. Доедая, он вернулся к реформе, и размышлять о реформе оказалось удобнее, чем о портрете, потому что в ней не было ничего, что требовало бы от него ответа перед собой.

Своего уклада Юсупов не оправдывал. Оправдывать было не перед кем и не за что. Поля родили, мельницы мололи, завод варил сахар, дорога возила, рынки многих княжеств закупали товар. Люди трудились, дом работал как часы, и всё это держалось одной лишь его рукой. Платоновская затея была для него не вызовом совести, а чужой глупостью, которую и обсуждать-то всерьёз было ниже его достоинства.