Император Пограничья 26 (СИ), стр. 56

Трубецкой выпрямился на сиденье, и шофёр в зеркале заметил, как переменилось лицо государя.

Действовать стоило ещё месяц назад, а теперь и подавно. Покров был не единственной землёй, где князю неуютно ходить под князем, и не он один на том съезде глотал «любезности», от которых сводило челюсти. Нашлись бы и другие, кому повышение Платонова разом сняло бы камень с души. Оставалось только найти их.

Большой зал Владимирского дворца я выбрал не из любви к позолоте и выцветшим коврам. Просто в Угрюме дворца до сих пор не имелось, потому что тратить на это сотни тысяч рублей я не видел никакого смысла. Зато сегодня я собирал князей, и для такого мероприятия зал требовался такой, чтобы никто не счёл себя обиженным уже на пороге. Высокие окна, лепнина под потолком, длинный стол тёмного дуба и ровные ряды кресел. Слуги к полудню расставили графины с прохладительными напитками и ушли, чтобы не мозолить глаза.

Артём Стремянников встречал прибывающих сам. Финансист в дорогом костюме, с зализанными назад волосами и стильными очками, он рассаживал гостей с лёгкостью человека, который наперёд знает, кого с кем нельзя посадить рядом, кому подать руку первым, а кому достаточно кивка. Папку с проспектом он вручал каждому лично.

Я обвёл взглядом зал, отмечая лица.

Старая гвардия первых инвесторов сидела ближе к середине. Граф Горчаков Константин Ольгердович, деловитый и сухой, уже листал проспект, постукивая по странице карандашом. Купец Добромыслов Роман Ильич опирался на трость, седые бакенбарды придавали ему вид благообразного дядюшки, под которым прятался цепкий торговый ум. Боярин Волков Аркадий Филатович, моя дядя, устроился вольготно, как человек, радовавшийся, что о нём в принципе не забыли. Купец Золотарёв Семён Кузьмич держался настороже и проспект пока не открывал.

Новые лица сидели по краям, приглядываясь. Магнат Демидов Савва Акинфиевич, нижегородец лет пятидесяти, с узким лицом, высокими скулами и серебристой полоской усов, разглядывал зал поверх очков; массивный перстень поблёскивал на его пальце, когда он переворачивал страницу. Братья Мальцовы из Гусь-Мальцевского, два крепких бородача без тени аристократической спеси, переговаривались вполголоса. Двое ивановских промышленников-текстильщиков, чьи мануфактуры шили сукно для моих Стрельцов, держались особняком и считали что-то в записных книжках. Чуть поодаль расположились князь Голицын, владыка Московского Бастиона, и Михаил Посадник из Великого Новгорода, приглашённые скорее для порядка, чем по делу.

С ними обоими я договорился загодя. Их присутствие здесь было данью уважения замыслу и поводом показать прочим, что за проектом уже стоят два Бастиона. Не сладилось только с Демидовым: магнат всё лето мотался по командировкам и разъездам, и предварительно поговорить с ним мне не довелось. Это я держал в уме, рассаживаясь.

Сидели в зале и двое, кому облигации были ни к чему: князья Ковров и Трубецкой, оба недавно присягнувшие мне. Привело их не золото, а вежливость, и держались они поближе к моим людям. Слушали, к слову, внимательнее иного вкладчика, но в тот час я списал это на любопытство новичков.

Сегодня чертежи Манфреда Фишера, которые он годами рисовал в подвале для самого себя, сделают ещё один шаг навстречу превращению в реальность, и мечта перестанет быть обыкновенной бумагой.

Артём кивнул мне, давая знак, что пора.

Я вышел к экрану маговизора без единого листка в руках. За спиной развернулась карта маршрута. Начал я не с дороги.

— Господа, за минувший год торговый оборот моих княжеств вырос вчетверо, — проговорил я, давая словам осесть. — Отмена внутренних пошлин, каменные тракты, зачищенные от разбоя дороги. Вы это знаете, многие на этом даже неплохо заработали. Есть, однако, узкое место. Логистика. Грузовик везёт три тонны от Угрюма до берега Волги за полтора суток. Дороги я строю добротные, да только пропускная способность дороги ограничена характеристиками грузовиков, а для того, что я задумал, одних лишь автомобилей катастрофически мало.

На экране сменилась картинка. Художник вычертил тонкую линию рельсов, подходящую прямо к грузовой пристани на Оке, и баржи, что повезут груз дальше, к Волге.

— Рельсовый транспорт, — сказал я. — Стальные пути, по которым ходит состав с дизельным двигателем. Десять вагонов — триста тонн за один рейс. От восьмидесяти до ста двадцати километров в час. Угрюм до Мурома — полтора-два часа. Расход топлива на тонну груза втрое ниже, чем у грузовика.

По залу прошёл ропот. Кто-то из задних рядов обронил вполголоса, что такого нет нигде в Содружестве.

— Есть, — отрезал я, повернувшись на голос. — В Бастионах. В Москве трамваи ходят по рельсам каждые двадцать минут. Верно я говорю, Дмитрий Валерьянович?

Голицын приосанился так, словно каждый из тех трамваев толкал лично.

— Принцип тот же, разве что размах иной, — продолжил я, опёршись ладонью на спинку кресла. — Ничего невиданного я не выдумываю. Беру то, что давно крутится по Бастионам, и разгоняю до нужного мне масштаба.

Производственную цепочку я очертил скупо, без чертежей. Перечислил и дал тишине повисеть.

— Остаётся последнее звено, и оно же главное: рунное усиление двигателя, наша собственная разработка. Расход оно режет ещё на треть. А скопировать его не выйдет ни у кого: нашей рунной математики нет больше нигде в Содружестве. Значит, и в ходу наш состав окажется дешевле любого, какой рискнут собрать вслед за нами. Преимущества этого у нас уже никто не отнимет.

Горчаков отложил карандаш.

— Откуда возьмёте дизельное топливо, Ваша Светлость? — спросил он по-деловому, без всякого подвоха.

— Привезём по Волге, — ответил я. — Танкеры с горючим и так идут по воде, мы забираем своё в Муроме. Поставщиков на реке хватает, и грызня между ними работает на нашу цену, а не на их.

Граф кивнул, удовлетворённый. Логика была ему понятна.

Добромыслов подался вперёд, опираясь на трость, и спросил о стоимости проекта, потому что цифры для него были весомее любой картинки.

— Общий бюджет — четыреста тысяч, — сказал я ровно. — Сто тысяч вложу я сам. Остальное — облигации третьего раунда. Купон двенадцать процентов годовых, срок четыре года. Лимит на одного держателя — пятнадцать процентов выпуска, чтобы никто не вообразил, будто купил себе долю власти над будущим. Окупаемость при нынешнем грузопотоке — три-четыре года. При растущем — скорее.

В прежней жизни деньги на войну, а также строительство важных государственных объектов вроде дворца или храма собирали просто: правитель являлся к дворянам с дружиной, и те вдруг вспоминали, что давно хотели вложиться в общее дело. Теперь то же самое называлось «инвестиции под двенадцать процентов годовых», и почему-то от этого все чувствовали себя в большей безопасности.

Купец Золотарёв наконец оторвался от своих расчётов.

— Слишком много неизвестных, Ваша Светлость, — произнёс он осторожно, выбирая слова. — Грузопоток ещё вырастет или просядет. Топливо подорожает. Состав окажется капризнее, чем на бумаге. Такого ведь прежде никто не строил, не на что опереться, не с чем сверить. Вы просите положиться на то, чего ещё нет.

Я выдержал его взгляд.

— Семён Кузьмич, четыре года назад в Угрюме не было ни Бастиона, ни Сумеречной стали на рынке, ни толково патрулирующих земли Стрельцов, ни академии, — сказал я. — Тогда тоже было «слишком много неизвестных» и «такого никто не строил». Кто поверил той бумаге, держит сегодня облигации, по которым я не пропустил ни одной выплаты. Неизвестные я не прячу, я их считаю. Грузопоток подкреплён Сумеречной сталью, лекарствами и хлебом, которые поедут по этим рельсам в первый же месяц. Топливо берём там, где поставщики конкурируют. А капризы состава вылезут на пилотном участке Угрюм — Владимир, и платить за них будет пилотный участок, а не вся дорога. Риск есть. Я предлагаю вам не закрывать на него глаза, а взвесить против дохода.

Золотарёв помолчал, потом коротко склонил голову. Не сдался, но и спорить перестал.