Император Пограничья 26 (СИ), стр. 53

— В Европе шахтные автомотрисы ходят на движках в несколько раз слабее, — вставил Фишер, и я отметил, что говорит он теперь увереннее. — Увеличить масштаб реально, расчёты у меня сходятся.

— Посадник не благотворитель, — хмуро бросил Арсеньев. — Зачем ему это?

— Затем, что маршрут кончается в Муроме, — ответил я. — Муром — это Ока, Ока — это Волга. Волжская торговля кормит Новгород, на ней Посадник и сидит. Каждая тонна груза, дошедшая до Волги быстрее и дешевле, поднимает его обороты. Мы предложим контракт на двигатели и заодно усиление волжского плеча. Посадник посчитает и согласится.

Максим кивнул, но не унялся.

— Допустим, двигатель из Новгорода. А корпус? Рама, ходовая, тормоза? Этого мы не делаем. Подшипники выточим, клапаны выточим, целый локомотив собрать не сможем.

— Москва, — сказал я. — Транспортная сборка, и лучше всех в Содружестве с ней управляются они.

Тут подала голос Василиса, и в её тоне профессиональный интерес взял верх над утренней хмуростью.

— Бастион отца собирает трамваи для чужих и собственных нужд, — проговорила она, постукивая карандашом по краю стола. — Тепловоз крупнее трамвая, спору нет, но инженерная база та же самая. Отец возьмётся, если увидит выгоду.

— Выгоду он увидит, — подтвердил я. — Контракт на серийный выпуск локомотивов — это заказы на годы вперёд.

Бирман отложил карандаш и посмотрел на меня поверх чертежа. Он принадлежал к породе людей, что, глядя на исправный механизм, первым делом прикидывают, где он сломается. Подводило это чутьё его редко, и за это его недолюбливали.

— Вы хотите связать одно изделие с тремя Бастионами разом. Новгород даёт двигатель, Москва корпус, мы — детали и руны. Любой сбой в одном звене останавливает всё. Уязвимость…

— Это не уязвимость, а привязка, Карл, — твёрдо возразил я, потому что отвечал уже не как инженер, а как государь. — Голицын собирает корпуса, и ему выгодно, чтобы мои княжества росли и заказывали ещё. Посадник делает двигатели, и ему выгодна волжская торговля, которая прибавляет с каждым рейсом по нашему маршруту. Три Бастиона, и каждый кровно заинтересован, чтобы система работала. Человек, зарабатывающий на существовании моей железной дороги, никогда не станет голосовать за её блокаду.

Инженер помолчал, обкатывая услышанное, и нехотя признал:

— Политически ход сильный. Инженерно рискованный. Рабочий, впрочем.

Я постучал ногтем по карте, переходя к топливу.

— Поезд ест солярку. Один рейс туда и обратно с полной загрузкой при рунном усилении возьмёт…

— Около восьмисот литров, — тут же подсказал Фишер.

— Верно. Вопрос даже не в том, кто согласится нам её продать, а в том, у кого выгоднее брать и кто не подведёт через год.

Над этой статьёй я задержался дольше прочих, и задержался неспроста. Само по себе топливо меня не пугало. Настораживало зависимость от одного чужого промысла, где любой сбой однажды остановит не тепловоз, а всю железную дорогу. А дороги к тому времени потянут за собой торговлю, поставки, половину расчётов. Вслух я об этом распространяться не стал, отложив на потом

— Справки я навёл, — заговорил Белозёров, раскрыв папку. — Нефть на юге качают в десятке мест, от Кубани до Прикамья. Вот только нефтедобывающее и перегонное оборудование на весь Юг делает один Баку, и продаёт его с разбором: буровое — охотно, а перегонные установки придерживает, чтобы не плодить себе конкурентов. Ближним промыслам выходит дешевле гнать сырую нефть к нему на переработку, чем выкупать установки втридорога. Так Баку и держит всех. Садиться на эту иглу нам ни к чему.

— Кто гонит топливо сам, минуя Баку? — спросил я.

— Двое стоят внимания. Краснокамское и Полазненское месторождения в Перми и Ромашкинский промысел под Альметьевском. Оба сидят далеко на севере, сплавлять сырьё на Каспий им накладно, оттого они, переплатив, выкупили перегонные установки и варят горючее на месте. Топливо идёт вверх по Волге, а наш маршрут упирается в Муром у самой Оки, так что забирать можно прямо с нефтеналивных барж, без отдельной ветки. Ромашкинское нынче даже дешевле бакинского.

Звучало складно, и складность эта меня насторожила. Слишком давно я живу, чтобы поверить в дешёвое топливо без подвоха.

— Что с этими двумя не так? — спросил я напрямик.

Белозёров помедлил, подбирая слова.

— Пермь — это князь Абамелек-Лазарев. Каменный уголь, два месторождения нефти и переработка в одних руках, человек самодостаточный до спеси и оттого несговорчивый: наш заказ ему не нужен так, как нужен нам он. Ромашкинское и дешевле, и сговорчивее, вот только держат его сообща три двора разом: княжество, Марка и купеческий совет. Грызутся они за скважины не первый год, а не разбегаются единственно из страха друг перед другом. Оступится один, и вся цепочка добычи с перегонкой осыплется за неделю. На таком зыбком основании долгий контракт ставить боязно.

Артём, до того молчавший, оторвался от своих столбцов.

— Добавлю, что весь южный поток рано или поздно протискивается через одно горлышко. Астраханский порт. Кто держит астраханский вентиль, тот держит за глотку половину волжской нефти.

Имени князя он не назвал и поступил мудро. Вадбольского я помнил без подсказок. Свёл я с ним знакомство в самой Астрахани, когда выкорчёвывал из города щупальца Гильдии Целителей, и человек этот оставил по себе впечатление недвусмысленное: респектабельная борода и повадки столичного аристократа поверх ухваток крёстного отца с каспийской пристани. Нефтяная артерия Содружества в руках такого человека, как Вадбольский, рано или поздно аукнется всем сразу, и мне в том числе.

Из того, что я успел разузнать про юг, складывалась невесёлая картина. Не карта промыслов, а змеиное кубло: где-то князья режутся за каждую скважину, где-то казаки приторговывают нефтью на сторону и слушают только своих атаманов, а городки помельче годами таскают по судам, споря за них с соседями. Лезть в это сейчас, в свете грядущих реформ, я не собирался

— На первое время берём ромашкинское топливо, — решил я. — Дёшево, поставщики грызутся между собой, ну и пусть, главное, плечо до Оки короткое. Контракт — на год, без долгих обязательств, пока не нащупаем дно. И заведи под топливо отдельную папку, Германн. Зависеть в таком деле от чужих конфликтов и единственного каспийского вентиля я не намерен. Рано или поздно придётся решать, чем питать железную дорогу и чем снабжать армию, не кланяясь ни Баку, ни астраханскому мерзавцу. Не завтра, но всё же придётся.

Черкнув что-то на полях, казначей едва заметно склонил голову. Я перевёл палец к участкам у городов, к тому самому месту, где начиналось то, что нравилось мне меньше всего.

— Бо́льшая часть трассы ляжет по казённой земле или по пустошам между сёлами, там хлопот нет. Ближе к городам дворянские владения тянутся плотно, и рельсы неизбежно заденут чей-нибудь надел. Не десятки поместий, однако и не ноль. Каждый боярин потребует свою компенсацию.

За столом повисла тишина. Проблему поняли все.

— Позвольте, Ваша Светлость, — подался вперёд Пётр Павлович, и в сухом голосе правоведа прорезалось оживление человека, дождавшегося своего вопроса. — Дело не новое. В юридических кругах Содружества и за его пределами давно обсуждают доктрину суверенного изъятия. Это право государства выкупить частную собственность для общественной нужды за справедливую плату. Не конфискация, а именно выкуп, по рыночной цене, по решению суда.

— Где это применяли? — спросил я.

— Прусская Конфедерация, — отозвался правовед, и по голосу было слышно, что тема ему по душе. — Герцог Габсбург тянул военные тракты от крепости к крепости напрямую, через юнкерские угодья. Юнкер живёт с земли и только с земли: заэльбский помещик, крепостной труд, родовое поместье в придачу к титулу. Отнять у такого клок поля всё равно что вскрыть вену. И всё же Габсбург их подвинул. Платил по кадастровой оценке, несогласных таскал по судам, а за спиной у герцога стояла армия, и про ту армию юнкеры не забывали, — он перевёл дух. — Второй случай дальше во времени. Поднебесная до распада. Пока на троне сидел Сын Неба, вся земля империи числилась его собственностью, а подданный лишь пользовался наделом с дозволения. Указом прокладывали каналы, городские стены, имперские дороги, и ни один наместник не смел перечить. Грубо, зато надёжно, и оттого держава столетиями работала как единый механизм.