Император Пограничья 26 (СИ), стр. 33

Следом — показания, одно на другое: Кубарев, Бровкин, Сивцов. Реестр ограбленных семей я приберёг напоследок и развернул к нему лицом. Пусть водит глазами по строчкам: имя, сумма, дата похорон, и так раз за разом.

Арсений осёкся. Глаза заметались, а с лица сползла, как непросохшая краска, вся его заготовленная скорбь.

— Я ведь поверил, что ты и впрямь устал хоронить родных, — проговорил я; голос вышел сухой и слишком ровный. — Сам свёл тебя с Германном. Думал, у двух братьев из трёх хоть что-то срастётся по-человечески…

Фразу я не закончил.

— А ты в это самое время втридорога продавал родне покойников места на погосте.

Он приоткрыл рот. Ничего сказать я ему не дал.

— Звенигородский тоже мнил свою фамилию бронёй, — я говорил без нажима, будничным тоном. — А фамилия его оказалась всего лишь строкой в приговоре, чуть длиннее прочих. Твоя будет длиннее многих, но это тебе не поможет.

И тут до него дошло: во второй раз тот же трюк не сработает. Перед ним сидел не тот, кто рад был обмануться.

Маска поехала вниз, и под ней проступило мелкое, перепуганное до немоты насекомое.

Я надавил Императорской волей. Древняя сила тяжело развернулась во мне и вылилась наружу, и человек напротив воспринял её не слухом, а, нутром. Граф разом сбледнул. Мне осталось задать лишь один вопрос, и признания посыпались из него сами.

Выложил он всё. Как втянул своих сыновей в тёмные дела, а те, молодые и злые, ушли по этой колее дальше родителя, став убийцами. Как после их смерти затаил на меня зуб и втихую подговаривал Харитона и помогал ему в его желании отомстить, держась у брата за спиной. А под конец, когда Харитон уже пал от моего клинка, Арсений обмер от ужаса и нацепил личину смирения, лишь бы уберечь собственную голову.

Я глядел на него сверху и не испытывать ни торжества, ни злости. Одно холодное понимание. От большой крови этого человека удерживала не совесть, а страх расплаты. Вдов он обчищал, потому что вдова не пошлёт к тебе секунданта и не наймёт убийцу. К Харитону пристроился, потому что так не достанут. Смирение разыгрывал, потому что оно спасает шкуру.

— Знаешь, в чём твоя беда, Арсений? — я отпустил Императорскую волю, и граф осел в кресле, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. — Даже негодяй из тебя, как из дерьма пуля. Трус ты и ничтожество, выбравший тьму единственно затем, чтобы в ней прятаться.

Его увели. Конвой щёлкнул аркалиевыми наручниками, гасящими магию, и граф Воронцов Арсений Климентьевич вышел из моего кабинета уже не графом. Впереди его ждали суд, конфискация всего нажитого неправедным путём имущества, лишение дворянского титула и каторга.

На этом я не успокоился. Посадки были половиной дела, и далеко не главной.

— Всё, что отняли у людей, людям и вернуть, — сказал я Крылову, когда дверь за конвоем закрылась. — До копейки. Деньги Сивцова, долю Воронцова, кубышки похоронных бюро. По реестру, семья за семьёй. Если в живых тех уже не осталось, их родне.

Так оно и вышло. Репортёр Суворина позже заснял, как вдове, продавшей единственную корову на похороны мужа, отсчитывают её деньги. Женщина стояла, прижав ладони ко рту, и не знала, плакать ей или нет: той коровы по имени Зорька уже не вернуть, зато дети будут сыты. Дорохову вернули его триста пятьдесят рублей. Я особо настоял, чтобы в эфир шёл не только арест, но и возврат. Не «князь покарал», а «украденное вернулось к людям». Разница тут огромная, и эффект стоил дороже сотни казней.

Следом я взялся за корень проблемы, чтобы слепое пятно не заросло снова. Пётр Павлович и Артём Стремянниковы просидели у меня полдня, и к вечеру лёг на бумагу указ.

Цены на простые похоронные услуги отныне фиксировала казна: подготовка тела, перевозка, погребение. Прейскурант делался публичным, висел в каждом морге и на каждом кладбище и был доступен для ознакомления через Эфирнет любым желающим. Государственную землю приводили в порядок за казённый счёт, и участки больше не делились на «хорошие» и «паршивые» — все содержались наравне. При Казённом приказе учреждалась городская похоронная служба. Частных контор не прикрывали. Хочешь хоронить за деньги — работай по твёрдой цене и с лицензией на руках; круговая порука четырёх городов на том и треснула, в один день. Отдельной строкой прошёл запрет торговать информацией о чужой смерти. Фельдшер, городовой, санитар из морга — любой, кто продал адрес осиротевшей семьи, крепко о том пожалеет.

Огласку этому дал Суворин, сняв не дежурный сюжет про коррупцию вообще, а про живых людей поимённо: камера держала чьи-то стиснутые руки, чью-то оторопь, чьи-то слёзы, и зритель не мог отвести глаз. Из любой беды он умел смастерить историю, а из истории — рейтинг; как именно, я давно бросил допытываться, потому что у фокусника тоже не спрашиваешь, куда девался кролик. Листьев в «Голосе Пограничья» вывалил всё расследование разом — схемы, фамилии, цифры до копейки. Веденеева кинула в Пульс ролик на минуту, и к утру его пересмотрели сотни тысяч раз — больше, чем читало любой мой указ за месяц. Иногда мне всерьёз думалось: зря я учился держать речь перед войском. Надо было — перед магофоном.

А лучшее я приберёг напоследок. Похоронный промысел вписали в аудиторский реестр Артёма, и серая зона, что годами кормилась впотьмах, оказалась под лампой — видать каждую мокрицу. Я-то полагал Владимир вычищенным до самого дна. Однако систему мало возвести, её надо планомерно достраивать, иначе преступник отыщет в ней щель раньше тебя.

Алексея Дорохова я вызвал под вечер, когда суета улеглась.

Давний приятель прежнего Платонова, человек из той жизни, которой я не жил, но память о которой досталась мне в наследство вошёл бочком, мял в руках шляпу и долго не знал, куда деть глаза.

— Прохор, я ведь поблагодарить, — начал он. — За деньги, за всё… Я и не верил уже, что накажут их…

— Не за что благодарить, Лёша, — остановил я его. — Ты показал нам дыру, которую мы проглядели. Это ты нам услугу оказал, а не я тебе.

Он замолчал. Постоял, разглядывая меня так, как разглядывали уже многие из старой жизни Платонова: искал в моём лице прежнего Прохора, того недалёкого, но обаятельного юношу, с которым пили вино и обсуждали мироздание. Не находил. Зато нашёл что-то иное, и этого ему, похоже, хватало.

— Ты изменился, Прохор, — сказал он наконец, тихо.

Ты даже не представляешь насколько.

— Все меняются, Лёша, — ответил я вслух.

Две недели в дороге, и каждое княжество оборачивалось для барона Пожарского отдельным миром, со своим норовом и своими болячками.

Кострома встретила его сносными казармами и новеньким, ещё пахнущим оружейным маслом вооружением. Полковник Златоусов держался подчёркнуто холодно, цедил слова сквозь зубы и всем видом давал понять, что заезжему барону тут не рады. Костромских Стрельцов до реформ гоняли конвоем при купеческих караванах, и привычка въелась в людей: сытые, исправные и насквозь невоинственные, точно сторожевые псы, которых годами кормят, а с цепи не спускают ни разу.

Смотр Синеус устраивать не стал и отчётность ворошить не полез. Пройдясь по плацу первого же полка, он первым делом подошёл к облезлому караульному псу, на которого шикнул пробегавший мимо офицер, потрепал зверя за ухом и склонился к ближайшему рядовому.

— Как звать? — спросил он, кивнув на собаку.

— Дымок, вашбродие, — растерялся боец.

Кличку пса Синеус запомнил сразу. Имена офицеров выучит после, если они того стоят. Так повелось ещё в той жизни: полк, где пинают собаку и кормят солдата гнилью, побежит первым, и правило это, выведенное кровью, надёжнее любого устава. Он обошёл двор, поскрёб пальцем котлы, заглянул в миски, перекинулся парой слов с рядовыми. Те разговорились охотно, к концу первой минуты уже перейдя на «ты». Когда молодой сержант принял эту простоту за разрешение фамильярничать и брякнул что-то лишнее, Синеус, не повышая голоса и не меняясь в лице, обронил одну короткую фразу. Сержант смолк на полуслове, подобрался, расправил плечи. Дистанция вернулась на место без окрика и без обиды.