Император Пограничья 26 (СИ), стр. 31

Лицо собеседника смурнело всё сильнее и сильнее.

— Магической академии в Коврове нет и в ближайшие годы будет: тут мало одной лишь казны, нужны учителя, артефакты, годы. Оттого одарённые дети и утекают в Нижний, в Муром, в Ярославль и в Рязань, у кого хватает на дорогу и само обучение. У остальных дар прорастает в землю заодно с картошкой, и так вы год за годом теряете собственных будущих магов. В моём Угрюме отбирают по силе дара, а не по толщине кошелька. Откройте туда дорогу детям Коврова, и через десять лет они вернутся к вам обученными, а не сгинут безвестно по дворам. Это три.

Спокойствие на лице Коврова держалось всё с большим трудом. Он рассчитывал показать товар с лучшей стороны, а а я разложил перед ним изъяны — те самые, о которых, по его расчётам, за стенами Коврова знать было некому.

— Вы недурно осведомлены о чужом хозяйстве, — буркнул он наконец.

— Я осведомлён о хозяйстве, которое граничит с моим собственным. Это разные вещи, — я подался к столу. — И не поймите превратно. Оружейное дело ваше — настоящая ценность, оттого и условия вам готов дать лучше суздальских. Суздаль был обузой: дырявые стены, пустая казна, подданные, которых до меня не считали за людей. Вы приносите работающие мастерские и князя, что сам хоронит своих крестьян. За это титул, дворец и доходы остаются за вами, сверх того — ваш голос в делах Коврова и место за столом, где они решаются. Управляющих пришлю, но советоваться они станут с вами, а не править вместо вас. Плачу я, правда, за то, что вижу целиком, а не за то, что вы мне расписали.

Князь выслушал это, не дрогнув лицом, только пальцы на краю папки чуть отпустили хватку. Он приехал готовым к тому, что у него станут отнимать. Услышал, что кое-что, напротив, дают.

В одном, впрочем, он упёрся сразу, не дав себе обрадоваться раньше времени.

— Одно условие, Прохор Игнатьевич, прошу прописать особо. Оружейные мастерские остаются за мной, — голос его снова отвердел. — Это не строка дохода. Это становой хребет Коврова, всё, на чём мы стоим больше восьми сотен лет. Лишите меня их, и я не князь, а владелец дворца при титуле.

— Мастерские останутся за вами, — я уже видел, как он готовился спорить. — Хозяин по-прежнему вы. А вот работать они будут в общей системе, не на отшибе.

— Поясните.

— Они войдут в единую систему снабжения моих Стрельцов и армии. Заказы пойдут через графа Белозёрова, нашего казначея, в общий план. Образцы и допуски задаёт Угрюм, выделку проверяют мои мастера. Распоряжаетесь по-прежнему вы. Что и сколько ковать, отныне решаю я.

Ковров помолчал, постукивая пальцем по папке. Я видел, где сидит заноза. Не в деньгах. В том, что хозяин, привыкший быть полным и единственным господином своему делу, впервые ощутил на нём чужую ладонь — мягкую, однако твёрдую.

— Под вашим планом, под вашими допусками, — выговорил он медленно, — мастерские перестают быть только моими.

— Перестают, — лукавить я не стал. — Зато ваши мастера получат столько заказов, сколько в вольном Коврове им и не снилось, и без ограничений Сумеречной стали для клинков, которые расхватывают по всему Содружеству. Больше дела, больше денег, больше веса вашему имени, только по общим правилам. Выбирайте, что дороже: быть единоличным хозяином над хиреющим производством или совладельцем процветающего.

Иосиф Андреевич смотрел на разложенные листы, на собственные столбцы цифр, и я почти физически чувствовал, как у него внутри щёлкают костяшки абака.

Глава 9

Иосиф Андреевич молчал. Секунд десять, может, и дольше — подгонять я не стал. Пусть прикинет незнакомый вес чужой власти над собой, к которому ему ещё притираться годами. На весах у князя лежала не сделка, а весь его род, поколения правителей, создавших достаточно процветающее, хоть и крошечное княжество. Кресло подо мной скрипнуло, когда я позволил себе откинуться назад.

— Совладельцем процветающего… — повторил он мои же слова, и броня в голосе наконец дала трещину. — Что ж. Иной человек на моём месте упёрся бы рогом и выторговал себе право подыхать в одиночку, зато полноправным господином. Я, похоже, до такого упрямства не дорос.

— Значит, вы достаточно умны, — поправил его я, — а это в наши дни куда дороже.

Ковров собрал свои горделивые страницы со столбцами в стопку, выровнял края о столешницу и захлопнул папку. Усмешка тронула уголок рта. Поднявшись, он перегнулся через стол и подал руку. Ладонь оказалась жёсткой, в мозолях у основания пальцев — рука человека, что и сам был привычен делу, а не только любовался чужой работой из окна.

— Принимаю ваше предложение, Прохор Игнатьевич. По рукам.

Клятву он принёс тут же, не сходя с места и не дожидаясь никакого торжественного зала. Воздух между нами загустел. Слова осели и схватились намертво — обычным печатям такого не дано, бумаге тем более.

О публичной церемонии договорились на следующую неделю. Пусть соберутся свидетели, пусть приедут журналисты, пусть соседние князья своими глазами увидят, как ещё одно княжество по доброй воле идёт под мою руку. Дальше пошли частности. Час с лишним мы перебирали сроки прибытия управляющих, порядок заказов через Белозёрова, графики поставок дополнительных объёмов Сумеречной стали, и Иосиф Андреевич вгрызался в каждую мелочь по-хозяйски, до последней цифры. Это мне нравилось. Уехал он затемно, а после себя оставил редкое чувство: я выторговал не обузу, а исправный механизм с толковым человеком у рычага.

Проводив гостя, я вернулся за стол, плеснул остывшего чаю и наконец повернулся к тому, что держал в дальней части мозга с самого утра.

Три имени.

Сивцов выдохнул их позавчера в допросной Сыскного приказа. С тех пор они перекатывались во мне, как проглоченные камни. На два из них мне было плевать, третье же…

Первое носил чиновник Городового приказа — некий Кубарев. Сошка из мелких. Сквозь сито операции «крысы в банке» он проскользнул ровно по этой причине: Крылов тогда косил глав приказов да их замов, а на писаришку, что заверяет свидетельства о смерти и режет погост на участки, глаз попросту не хватило — слишком крупная да непуганая вокруг ходила дичь. Вот он и придавал всей афере фасад законности.

Должность у Кубарева была из тех, мимо которых проходишь не глядя: человек, что ставит печать на твою смерть. Без этой печати ты, по бумагам, исправно платишь налоги дальше — единственный известный мне способ остаться полезным подданным и после смерти. По его росчерку бесплатная земля числилась «занятой», ею затем приторговывали из-под полы, а навязанные семьям услуги текли через его стол в отчёты как добровольные траты убитых горем людей. Опухоль наросла в слепом пятне — там, куда многочисленные аудиты так и не нырнули.

Второй, младший лейтенант Бровкин из городской полиции, в отличие от многих своих коллег по цеху, под чистку не попал вовсе. Аудит шерстил верхи да Сыскной приказ, уличный же правопорядок проверяли иначе — через переаттестацию, и Бровкин её пересидел тихо: топил чужие жалобы, отводил глаза, когда было велено. Уцелел он не по ловкости, а по ничтожности — чином не вышел, стоял не на том направлении, и руки до него не дотянулись.

Первые две фамилии мне ничего не говорили. Третью я знал. Это и было хуже всего.

Граф Воронцов Арсений Климентьевич.

Младший из трёх братьев Воронцовых. После гибели сыновей-близнецов и старшего брата Харитона он пришёл ко мне на коронации сломленным потерями, осунувшимся, и при всей думе отрёкся от мести, выбрав, по собственным словам, будущее рода над пролитой кровью. Я тогда принял его предложение о мире.

Теперь выходило, что «сломленный» Арсений всё это время держал в кулаке ритуальную мафию в нескольких городах, и Владимир был жемчужиной в этой грязной короне. Его «я устал хоронить родных» оказалось не голосом проснувшейся совести, а трезвым ходом дельца: отступить в тень, прикинуться павшим, показать хищнику горло в надежде на пощаду и тем сберечь жизнь.