Император Пограничья 26 (СИ), стр. 16

Реакция была неоднородной, хотя боярин этого не разглядел. Большинство помещиков хлопало. Мельников, потерявший пол-роты, хмуро кивал с тупым отчаянием человека, которому всё равно куда, лишь бы против. Гущин из Костромы прикидывал, сколько ещё бесплатного коньяка получится влить, прежде чем от него потребуют обязательств. Салтыков молчал, уложив руки на колени, и по его физиономии читалось, что он уже пожалел о приезде. Бобылёв, капитан с тиком, морщился. Он ненавидел Прохора, но присоединяться к ватаге самоуверенных болванов, не отличающих застольную болтовню от военного совета, было ниже его достоинства.

Купец, оплативший банкет, тихо допивал коньяк и подсчитывал убытки.

А Шубин всё говорил. О «возвращении к заветам предков», об «отмене грабительских реформ», о «защите прав потомственного дворянства», о том, что никто не заставит их кланяться мужикам. Говорил долго, сбивался, путал имена и даты, терял начало собственных фраз и договаривал их как придётся. Лицо побагровело от коньяка и от чувства собственной значимости, глаза блестели, и он искренне верил, что творит историю.

Авксентий Мамонтович Шубин, пиромант ранга Ученик первой ступени, способный усилием воли разве что раскурить трубку, не замечал того, что заметил бы любой обладатель минимального чувства самосохранения. Он собрал два десятка свидетелей в одном зале, публично объявил правящего князя погибшим без единого доказательства, призвал дворян к отречению от присяги, что по любому кодексу Содружества тянуло на государственную измену, поимённо назвал сообщников при людях, которых знал от силы неделю, и апеллировал к Потёмкиным, чья фамилия в народе давно сделалась синонимом предательства.

Трактирщик «Золотого Карпа», невысокий мужчина с залысинами и цепкими глазами, запомнил каждое слово.

Глава 5

Портал запустили к девяти. Хранительница выбила нам приоритетное окно, потому что Бастион всеми силами навёрстывал упущенное время, и поток грузов и людей тёк во все стороны сплошной рекой. Площадку у станции накрыло гудением рунных контуров, которое отдавалось в подошвах ботинок, а с Великих Озёр тянуло сыростью. Над западным сектором клубилась строительная пыль рыжего цвета, но уже от возводимых заново построек, а не масштабных разрушений. Детройт вовсю зализывал раны. Лязг и скрежет инструментов, перестук молотков с самого рассвета — великая стройка, на которой непременно озолотятся местные подрядчики.

Арбитры уходили первыми.

У входа в портальный зал меня дожидалась фон Герсдорф с небольшим кофром в правой руке. Механические пальцы протеза левой повторяли каждый мелкий жест живой конечности с такой плавностью, что только тусклый отблеск металла да тончайшая вязь рун вдоль фаланг выдавали подмену. Я протянул ладонь. Баронесса коротко стиснула её правой, живой рукой, ровно на секунду и уставилась мне в переносицу серыми немигающими глазами.

— Если понадобимся, вы знаете, где нас найти, князь.

— Постараюсь, баронесса, в следующий раз обойтись без комы, — я позволил себе усмешку. — Неудобно пропускать собственную победу.

Уголок губ у Герсдорф дрогнул. На лице, которое обычно выражало столько же, сколько кирпичная кладка, это было равноценно хохоту.

— Уж постарайтесь.

Развернулась и зашагала к порталу, не оглядываясь. Кофр покачивался в руке, спина прямая, шаг не сбился ни на долю секунды. Я глядел ей вслед. За всё время осады ни единой жалобы на потерянную конечность, ни полслова, ни гримасы. Утрата руки занимала баронессу примерно так же, как замена приклада на штуцере.

Следом налетела Токугава.

Мелькнула чёрная макушка — и в следующую секунду тонкие руки в диэлектрических перчатках сдавили мне рёбра. Сила сжатия для девчонки в полсотни кило казалась неправдоподобной. Перчатки Томоэ надевала не только из вежливости: рукопожатие Молнии в возбуждённом состоянии останавливало сердце.

— Платонов-сан, вы обязательно должны показать мне эту вашу металломантию ещё раз! — затараторила она, не разжимая захвата. — Знаете, я нарисовала тот момент, когда вы ударили Абсолюта той вспышкой, и хочу показать, потому что получилось потрясающе, там и руины, и сияние, но блокнот в рюкзаке, а рюкзак уже на погрузке, и вообще мне говорят, что я рисую лучше, чем дерусь, но это неправда, я дерусь гораздо лучше…

Существуют два типа гениев: те, что молчат, и те, что не затыкаются. Вторые опаснее, потому что противник тратит время на попытку вычленить смысл из потока слов, а в это время ему уже прилетает молнией в грудину.

Дожидаясь, пока словесный водопад иссякнет, я разглядывал огромные тёмные глаза с прыгающими искорками. За этой трескотнёй и детской непосредственностью скрывалось существо, носившееся по улицам Детройта синей молнией и парализовавшее нервную систему Абсолюта. Двадцать лет и уже Архимагистр…

— Ваша точность в бою впечатлила даже меня, Токугава-сан, — проговорил я, когда она наконец перевела дух. — А я повидал немало электромантов.

Томоэ просияла, будто ей вручили ещё одну медаль, отпрыгнула, поклонилась в пояс и замахала рукой гвардейцам Федота, которые сбились кучкой у стены. Евсей поднял ладонь, Гаврила присвистнул, Ярослав и Михаил изобразили нечто среднее между полупоклоном и реверансом, от чего Токугава хохотнула и унеслась к порталу вприпрыжку. Мои ребята воспринимали её почти как сестру или племянницу, непоседливую и шумную, забывая, что она вообще-то родственница самого сёгуна Полуденных островов.

Юсуф аль-Хаттаб возник рядом бесшумно, словно из-под земли вырос. Крупный, чернобородый, в расшитом халате, с сандаловым посохом и связкой защитных талисманов на запястье. Положил правую ладонь на сердце, склонил бритую голову и озвучил благословение на арабском — негромко, так, как произносят привычную молитву перед долгой дорогой. Я ответил полупоклоном. Десять дней осады, а мы обменялись от силы двумя десятками фраз, и все касались тактики. Хавас из Стамбула предпочитал беседовать с землёй, а не людьми.

Худое нервное лицо Де Монтескьё, как всегда выражало раздражительность. Барон был подданным Меровинга, хотя Арбитры формально стояли выше любых границ, и являл собой человека, откровенно полагавшего большинство окружающих идиотами. Возражал, когда я излагал механизм якоря. Ворчал о «грубой силе без изящности» после поединка с Велеславским. Кривил губы на каждом совещании. Сейчас он кивнул и прошёл мимо без единого слова.

Обижаться тут не на что. Кивок вышел другой: не снисходительный и не раздражённый, а ровный. Признающий чужие заслуги. Для человека, считавшего мир скопищем бездарностей, в пересчёте на обычные человеческие мерки — это примерно объятие с похлопыванием по спине. Я-то видел его в работе. Эфиромант осушил защитный барьер Жнеца и отрезал канал связи якоря с Хладом через эфирный план, и эта ювелирная работа компенсировала любое ворчание.

Следующим подступил Арджун Бхатт, сжавший мою ладонь обеими руками. Жилистый фитомант из Варанаси не отпускал, пока не договорил.

— Молодой человек, — Бхатт лучился такой широкой улыбкой, будто встретил родственника на чужбине, — я пришлю вам специи из моего родного края. Асафетида, чёрный кардамон, длинный перец. Настоящие, не та дрянь, которую впаривают на базарах. А ещё рецепт отвара для магических каналов после перегрузки. Вам пригодится ещё не раз, судя по тому, как вы обходитесь с собственным телом.

Я склонил голову:

— Благодарю, Арджун. Буду признателен.

— И передайте вашему алхимику, — Бхатт наконец разжал пальцы и поправил сумку на плече, — что подсушенный корень шатавари даёт вдвое больший выход при экстракции, если срезать его до первого дождя. Он разберётся.

Фитомант удалился, бормоча себе под нос что-то на хинди. Из всех Арбитров Бхатт производил самое обманчиво безвредное впечатление — рассеянный любитель пряностей с вечно перепачканными пальцами и сумкой склянок на плече, что позвякивала на каждом шагу. А ведь этот тихий человек в бою превращал корни деревьев в удавки для Бездушных, что играючи прорастали шипами сквозь панцирь Жнеца.