В горе и в радости (СИ), стр. 8

— Не обращай внимания, — говорит она серьёзно. — Мама иногда ругается, но вообще она очень добрая. Просто ей нужно время.

С губ срывается глупый смешок:

— Думаешь?

— Уверена! — кивает Нина и, смутившись, убегает в коридор. Растерянно гляжу ей вслед. Нет-нет-нет, мне это дерьмо совершенно точно не надо.

Женя выходит из кухни. Она сосредоточена, и у нее достаточно воинственный настрой, который совершенно не сочетается с ее хрупкостью. Смотрю на неё и ловлю себя на голимом чувстве ответственности. Как будто я действительно что-то ей должен. И должен так давно, что за это время к основному долгу успели накапать нехилые такие проценты.

Ни слова не сказав, Женя бросает на меня быстрый оценивающий взгляд и велит Нине обуваться. Втроем выходим в подъезд. Женя идёт быстро. Нина прыгает по ступенькам. Она вообще, кажется, все время пребывает в движении, и в этом я тоже узнаю себя мелкого.

У детского сада Нина обнимает мать и тянется ко мне. Этот ребёнок обнимает легко. Как будто у нее даже мысли нет, что кто-то может не ответить взаимностью. Она удивительно цельная, как для девочки, которая росла без отца. И я не имею ни капли иллюзий на счет того, кого стоит за это благодарить.

— Ты придешь за мной? — шепчет в ухо, задевая то влажными губами. Я брезглив. Но на удивление эти слюнявые нежности нисколько меня не триггерят.

— Сегодня нет, — вмешивается Женя. — Сегодня у него первый день. Ему бы самому выжить.

Нина смеётся, поднимает вверх большие пальцы и убегает к воспитательнице. Женя выдыхает, трет лицо и бормочет себе под нос:

— Ладно. Поехали. Не хочу опоздать.

Мы садимся в машину. Она молчит всю дорогу. Я тоже. Причём если Женя молчит осознанно, то я просто пытаюсь осмыслить, как именно мне удалось угодить в такую дикую ситуацию.

У офиса фонда Женя выходит первая. Навстречу нам вылетает стайка девочек-волонтёров. Они на Женю смотрят с обожанием, на меня — с нескрываемым любопытством. Мы здороваемся и идем дальше.

— Так и знала, что застану тебя здесь, — улыбается Женя, обнимаясь с огромной теткой неопределённого возраста.

— А где мне еще быть, блядь? Тут две фуры, блядь, подъехало…

— Кстати. Это Леван. Мой знакомый, — Женя бросает на меня взгляд через плечо. — Он выказал желание поволонтерить на досуге. Так что, считай, грузчиков я тебе выделила. — Леван, познакомься, твоя наставница — Людмила Анатольевна. Можешь смело к ней обращаться по любым вопросам.

— Да ты что, Женьк, блядь? Не могла кого-нибудь пострашней найти? Не знаю, будет ли с него толк, а вот что все девки наши будут тут с утра до ночи тереться — это я тебе обещаю!

Я хохочу. А Жене вообще не смешно. Она вспыхивает — хоть прикуривай.

— Какой есть. Тебе надо фуры разгружать или нет?!

— Ох, надо… — сокрушается Людочка. — В спецовку тебя, что ли, переодеть? Так где найти подходящий размер? Ты в кого, блядь, такой длинный уродился? — ворчит. — У нас тут низкие полки, имей в виду: башкой биться будешь регулярно.

— Не страшно. Там нечему сотрясаться, — бурчит себе под нос Женя в расчете, что я не услышу.

— Ну, что стоишь? — рявкает Люда. — На, вот! Переодевайся.

— Тогда я пойду. Если что — Людмила Анатольевна подскажет, где меня искать.

Женя уходит. И моя шефиня спокойно разворачивается и идёт вперёд, не сомневаясь, что я последую за ней. И я, мать его, не смею ее разочаровать.

Люда по пути рассказывает:

— Включим тебя пока на лёгкое. Разгрузка, помощь пенсионерам, сбор продуктовых наборов. Если заслужишь мое доверие — поручим тебе что-нибудь посерьезней. Возможно, социальные визиты. Ты как, драться умеешь?

— А надо? — изумляюсь я.

— Конечно. У нас, блядь, полно неблагополучных! Основную часть работы, конечно, перекрывают менты, но порой…

— Понял, — непосредственность Людмилы меня убивает, как и ее бляканье через слово.

— Чё лыбишься? — настороженно подбоченивается она.

— А вы мне нравитесь, — выпаливаю как на духу. Люда, нисколько не сомневаясь, видно, в своей привлекательности, заявляет:

— Даже не надейся, что тебе че-то обломится. Мне не до мужиков, блядь. Усек?

— Не смею настаивать, — киваю я, склонив голову, чтобы не заржать в голос. Люда одобрительно кивает. Открывает дверь, и я оказываюсь перед распахнутым нутром фуры, груженной огромными коробками.

— Начнёшь с этого. Справишься?

Осторожно приподнимаю первую коробку.

— Ну, хоть не дохляк. Ладно. Может, чего из тебя и выйдет путное, — резюмирует Люда. Поворачивается и идёт дальше, громко командуя:

— Катька! Откладывай, блядь, телефон и бегом оформляй новые накладные, у нас тут вон сколько добра!

То, что Люда ничуть не кривила душой, когда сказала, что мое присутствие будет отвлекать народ от работы, становится очевидным сразу же. Вокруг меня формируется рой.

— Ого… — выдыхает одна. — При-и-ивет. Новенький?

— Ничего себе… — вторая прикусывает губу. — Ты откуда такой взялся?

Отшучиваюсь, избегаю, даю понять, что мне не до болтовни, но где там. Пару раз приходится вмешаться даже Люде:

— Девки, ёпрст, — орет она из глубины склада так, что я подпрыгиваю. — Работать начинайте! Хватит слюни пускать! Вы че, блядь, мужика не видели?!

Кряхтя, ставлю коробку на погрузчик. Эх, девочки… Если бы вы знали, кому строите глазки!

Но они не знают. И я не могу им рассказать. Или могу? В конце концов, мне тут еще неизвестно сколько работать. А значит, нужно создать себе нормальные условия труда. Так? Исключив харассмент. Поэтому я делаю самое простое. И самое эффективное. В ответ на очередное: «Ой, а кто это тут у нас?» — с широкой улыбочкой замечаю:

— Леван Кахиани. Муж Жени.

— Чего?! — меняется в лице одна из первых дамочек, с которыми я познакомился.

— Нашей Жени?!

— И давно?

— Давно. У нас уже дочке шесть лет.

Занавес. Секунда тишины. А потом:

— А… ну… тогда… мы… — мямлит Снежана, — нам вообще-то надо… эээ… накладные.

— Очень надо, — подхватывает другая, пятясь. — Прям срочно!

Через минуту вокруг меня пусто, как в зоне отчуждения. Лишь ветер носит по полу обрывки упаковочной ленты.

Глава 6

Женя

Сижу у себя в кабинете, уткнувшись лбом в ладони. Рядом парует кофе, но его аромат ничуть не бодрит. Голова гудит, ноет в висках и в солнечном сплетении, будто тревога пытается пробраться наружу в щель между ребер. Стараюсь дышать ровнее, однако и это не слишком помогает справиться с чувствами. Вспоминаю Нинкину реакцию на появление отца, и плакать хочется.

Нина ведь правда почему-то решила, что он не появлялся исключительно потому, что не мог. В своей детской голове она придумала, что с ним случилось что-то ужасное, что мешало вернуться к ней. В этом даже была своя логика: если тебя любят, то непременно будут с тобой. А если что-то не получается — значит, этому мешают форс-мажоры вселенского масштаба. Не предательство. Не равнодушие. А беда. Это ведь так удобно — верить, что тебя не бросили, а потеряли. Нет, я понимаю, что тут свою роль сыграла Нинкина самоуверенность. Дочь свято верит в то, что от такой прелести, как она, никто не может отказаться по доброй воле. Непонятно, что с этим делать мне. Рассказать все как есть, и пофиг, что это причинит ей боль?

Так ничего и не решив, делаю глоток. После того, как Леван нас бросил, я почему-то стала пить его любимый кофе по-грузински. Будто надеясь, что его вкус поможет мне понять поступки этого человека. В любом случае, пора с этим завязывать. Есть вещи, которые, как ни старайся, понять невозможно.

Возвращаю кружку на стол, сглатываю несколько раз, но горечь никуда не уходит. Впрочем, эта горечь давно уже не про содержимое стакана.

Как мне быть? Если рассказать Нине правду — она перестанет верить людям. Если не рассказать — будет верить в то, чего нет. Наверное, здесь нет правильного ответа, и от этого я чувствую себя абсолютно бессильной. Нет, это даже смешно, что я… женщина, которая каждый божий день только и делает, что решает чьи-то проблемы, не могу разобраться с собственной жизнью.