В горе и в радости (СИ), стр. 34

— Левон, — устало замечаю я, вновь опускаясь на злосчастный стул.

— Давай все же остановимся на Леване, чтобы не рисковать. Ты даже неосознанно не должна реагировать на другое имя.

— Жесть.

Растираю лицо. Сведя брови к переносице, бросаю на Кахиани злой взгляд. Гений он, значит. Ну, класс! А мне что с этим гением делать? Само его появление в нашей жизни просто не укладывается в голове! И толку, что я та еще фантазерка.

Нежданно-негаданно меня с обочины жизни затаскивает в самую гущу событий, и я совсем не уверена, что это то, чего бы я для себя хотела, когда просила каких-то перемен.

Перевожу взгляд на свои руки. Они дрожат. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы это бесило. В голове нескончаемый шум. Картинки наслаиваются друг на друга: Нина с лопаткой в руке, глаза Левона в ту ночь, его ухаживания, лицо с фоторобота и почему-то кадры из фильма про Джеймса Бонда. И я где-то между. Морально взорванная. Не знающая, на что опереться.

— Ты можешь мне гарантировать, что Нине ничего не угрожает?

— Да. Эту мразь повяжут с минуты на минуту.

— Тогда ладно.

Папа не стал бы мне врать. Я не хочу уточнять, что будет, если вместо этой «мрази» пришлют другую. Пару раз за свою жизнь нам приходилось залечь на дно. В этом нет ничего нового, я привычна. Вновь только эта дикая боязнь за Нинку. Зато теперь мне понятней отцовские чувства. Нужно иметь большое мужество, чтобы продолжать заниматься тем, чем он занимается, когда от тебя зависят жизни близких. Вот уж кто в нашей семье настоящий герой.

— А раз так, я поеду в контору.

— Пап, ты лучше отдохни, — протестую я, — поздно ведь!

— Да я ненадолго, Жень. Так, кое с кем переговорю.

— Мне с вами ехать, или лучше остаться здесь? — сощуривается Ле… ван. Отец прав, лучше уж ограничиться этим именем.

— Присмотри за девочками. А утром — да, на работу. Там уже должны подписать назначение.

Провожаем отца. После такой толпы, побывавшей в доме, тянет прибраться. Что я и делаю. Включаю робот-пылесос. Набираю ведро с водой, щедро лью средство для мытья пола. Плюхаю тряпку. Немного шатает…

— Дай я, — рявкает Леван. Возражать нет сил. Вместо этого предлагаю притихшей дочери:

— Нин, а может, мы сегодня пораньше ляжем?

На удивление Нина не возражает. Мы по очереди принимаем душ.

— Если тебе страшно, можешь спать со мной.

— Нет. Все нормально, мам. Правда-правда.

Нина и впрямь очень легко пережила случившееся. Она нисколько не сомневается: в опасной ситуации главное — следовать правилам, и тогда тебе не страшна никакая беда. Я же знаю, что в жизни бывает всякое. Во мне достаточно цинизма и жизненного опыта, чтобы не верить в сказочку про добро, которое всегда побеждает зло. В жизни все не так, как нас с детства учат в сказках. И от этого все наши беды.

Уложив Нину в кровать, плетусь к себе. В комнате пахнет свежевымытыми полами, чистым бельем и весной — Леван открыл форточку. Забираюсь под одеяло.

«Ну как ваши с Нинкой куличи?» — строчат девочки в чат.

«До них так и не дошли руки».

Выхожу из сети и откладываю телефон. Неспокойно так, что я ужом верчусь на кровати. То на один бок лягу, то на другой. Ощетинившиеся нервы царапает свежевыстиранное белье. Не хочу думать о том, что бы было, если бы Нину похитили. Но не думать не получается. Меня окутывает такой страх, что хоть вой! Выть позволить себе не могу, поэтому обливаюсь слезами втихую. Так мне кажется, пока над ухом не раздается:

— Ну, ты чего, Жень? Все хорошо. Я никому вас не дам в обиду.

Реву еще горше. Леван вздыхает. Ложится рядом, опускает руку мне на живот. Я отмахиваюсь. Но ему, конечно, плевать. Если Кахиани решил причинить добро, то хрен его остановит такая мелочь. Загребущей лапищей подтягивает меня к себе под бок. Кладет тяжеленную ногу поверх моих бедер. Распластывает ладонь чуть ниже пупка.

— Я не буду с тобой трахаться, озабоченный!

— Если кто из нас и озабоченный, то это ты! — едва сдерживая темперамент, парирует Леван. — Спи!

Спи? Просто спи? Реально?

— Как? Ты весишь тонну!

— Ничего. Привыкай.

Сопя, как еж, прикрываю глаза в полной уверенности, что не усну ни за что на свете. И отрубаюсь, кажется, раньше, чем успеваю додумать эту мысль.

Глава 23

Леван

Если бы мне кто-то года два назад сказал, что я буду вставать по будильнику, а не по собственному желанию, я бы посмеялся ему в лицо. Причем так, от души.

А теперь… пожалуйста. Семь тридцать. Душ. Кофе. Гребаная рубашка, которую я наглаживаю себе сам! Ключи. Машина. И к девяти — в офис.

Поначалу меня душил этот распорядок. И вовсе не фигурально, как кто-то бы мог подумать. Было ощущение, что на шею накинули галстук, затянули узел и велели: дыши, Леван, дыши, ты же взрослый мальчик, ты же сам на это все подвязался. Необходимость вписываться в чужой график раздражала сильнее, чем любые разборки, погони и стрельба, которыми была наполнена моя жизнь. Потому что там ты хотя бы решаешь сам. А здесь твоей жизнью управляет чертов регламент.

А эта их субординация? Я привык, что люди или уважают меня и заискивают, или боятся и стараются не отсвечивать. Иногда и то, и другое. А тут — «пройдите в кабинет», «согласуйте по линии», «подпишите у начальника». Смешно. Вчера я мог одной фразой сдвинуть чью-то сделку на миллионы, сегодня мне надо ставить подпись в журнале за каждый чих.

Но смеяться некогда. Вообще.

Потому что как только я вхожу в здание и прохожу по коридору, где пахнет кофе, дешевой бумагой и чужой усталостью, меня переключает. В кровь вплескивается азарт. И я, неожиданно даже для себя, ловлю мощный охотничий кайф.

Меня поселили в кабинете, который, как я понял, предназначался для людей попроще: стол, компьютер, шкаф, два стула. Никаких ковров, никаких понтов, никаких «я — большой начальник, бойтесь». Не знаю, с чьей это подачи сделано и зачем… Да это и неважно. Потому что отношение к тебе внутри любого коллектива определяет вовсе не ремонт в кабинете, а дела. И если в чем я не сомневаюсь, так это в том, что очень скоро все охренеют от результата.

Открываю всплывающие окошки. Листаю…

Когда Василий Георгиевич показал мне портрет, который Нина вытащила из папки, я не сразу его узнал. Слишком мелкая это сошка. Никого бы, хоть сколько-нибудь значимого в иерархии, на такое дело не отправили. Да и не мог я предположить, что мои враги перейдут дорогу и тестю. А потом все же что-то щелкнуло в голове. Я вспомнил, где его видел. И вскипело что-то внутри, обжигая болью. Странно. Я давно уже научился жить с мыслью, что отца нет. Не плакать о нем. Не жалеть себя. Отомстил, умыкнув общак, и ладно. Но когда я увидел этого урода на бумаге, стало очевидно, что мне мало одного общака, чтобы почувствовать себя отмщенным. Особенно теперь, когда эти твари посмели приблизиться к моей девочке. К Нине… Нарушая все существующие воровские понятия. И именно этим, сами того не осознавая, избавляя меня от внутренней потребности им следовать.

Ну и вот я сижу в офисе, в гребаной рубашке, которую наглаживал сорок минут, а она все равно помялась, и раздумываю над тем, что еще немного работы на тех, кого ненавидел всю жизнь, и я окончательно разделаюсь со своими врагами. Сделка, от которой у меня ноют зубы, уже не кажется такой уж невозможной. Это сложно назвать предательством себя. Да, они получают мою голову. Но я получаю их ресурсы.

Закрываю ноутбук, беру блокнот, встаю. Смотрю на отражение в темном стекле монитора. Рубашка на мне сидит отлично. И я нисколько не сомневаюсь, что новая жизнь однажды тоже на меня «сядет» как надо. Я привыкну. Даже к рабочему графику с девяти до восемнадцати. Мне есть ради кого привыкать и менять себя.

Вот если бы Женька хоть немного мне в том помогла! Но нет ведь! Она — ну просто кремень. Никогда не видел настолько упертой и несговорчивой бабы.