В горе и в радости (СИ), стр. 24
Она лежит спиной к входу, сжавшись в калачик, и тихо плачет. Ну, что там в ее голове? Прошлое, страхи, обиды? Всё то, от чего не спасает ни новая машина, ни хорошее вино, да?
— Эй, — негромко ее окликаю, усаживаясь на край.
Женька вздрагивает. Но не оборачивается.
— Уходи, Леван.
Голос ее звучит не слишком уверенно. Кажется, это и есть та самая слабость, про которую потом люди говорят: воспользовался. Я прекрасно это понимаю. И всё равно наклоняюсь к ней.
— Ты плачешь, — констатирую очевидное.
— Вот именно. И мне не нужны зрители.
Конечно, нужны! Иначе зачем это все? Но… Пусть думает, что я ничего не понимаю. Пусть верит, что я пришел просто так, а не на ее зов.
Дрожащей рукой приглаживаю Женькины всклоченные волосы.
Молчит. Дышит часто. Я чувствую, как между нами натягивается что-то плотное, почти осязаемое. Я прекрасно осознаю, что утром мне это предъявят. Ткнут в лицо, как очередной проеб. Но что уж… Если так ей будет легче — я не против. Главное, что на самом деле это именно ее выбор.
Тяну Женьку за руку, заставляя ее лечь на спину, и целую. Сначала в висок, в линию скулы, туда, где кожа горячая и уязвимая. Губы Женька подставляет сама, тянется ко мне, находит рот. Целует неуверенно и будто бы неумело даже. И я этим пользуюсь, да. Просто так, потому что могу. Потому что будущее еще не наступило. Потому что сейчас о нем можно вообще не думать, живя моментом.
Женька пахнет морем. Возможно, из-за пролитых слез. Я собираю поцелуями соль с ее бледного лица. Обхватываю ладонями щеки… Она такая теплая, живая, моя — хотя бы на эту ночь. Остальное — потом. Завтра. Когда-нибудь.
Обычно нетерпеливый и до всего жадный, я вдруг ловлю себя на странном ощущении, что никуда не хочу спешить. Тикающий внутри таймер отключается. Наступает блаженная тишина. Только ее дыхание, сбивчивое, теплое, и этот хрупкий момент, который хочется навсегда сохранить в памяти.
Она цепляется за мою рубашку, будто боится, что я исчезну. В этом жесте столько доверия, что меня накрывает физической волной. Мне хочется это сберечь…
Глядя в ее потерянные глаза, я зачем-то вспоминаю отца. Его тяжелый взгляд, которым он провожал самолет, который уносил маму и брата. Тогда я мало что понимал, но со временем пришел к выводу, что он просто ее не любил. В моей горячей голове не укладывалось, как можно было отпустить любимого человека. Теперь же меня накрывает оглушительным пониманием, что это было не равнодушие. Это был поступок настоящего мужчины. И меня он оставил не назло ей, как я думал. Он оставил меня, чтобы просто не спятить от боли, когда мать решила уйти.
Сам я, очевидно, не такой благородный.
Зарываюсь пальцами в Женькины волосы. Жадно впиваюсь в губы. Я потом что-то решу. Как-то выкручусь. А сейчас…
— М-м-м…
Спускаюсь ниже. Целую шею, руками скольжу по бедру, задирая футболку выше. Маленькая зараза спит без трусиков. Облизав губы, смотрю вниз. Женька пугливо ерзает.
— Ш-ш-ш!
Колбасит. Как же колбасит, а?! Сдвигаю руку. Касаюсь большим пальцем заветной кнопочки. Ныряю ниже, собираю сок и принимаюсь с удовольствием натирать. Женька так реагирует, что…
— Эй! Ты чего, ну-ка? Ах ты ж моя скорострелка! — ошалело смотрю на ее содрогающееся тело. А ведь алкоголь должен был притупить чувствительность.
— Ну, извините. Я, в отличие от некоторых, не меняла мужиков как перчатки! — пыхтит обиженно Женька.
— Я тоже не менял мужиков.
Женя моргает и… Начинает тихонечко ржать. Это, конечно, лучше, чем если бы она заплакала, но все равно я жду от нее совершенно иных эмоций. Касаюсь ее губ тем самым пальцем, которым ее ласкал. Глаза Жени расширяются. Пульс снова подскакивает до каких-то совершенно ненормальных значений. Если бы я не знал, что у нее есть ребенок, подумал бы, что передо мной сама невинность.
— Оближи…
Женька послушно открывает рот и скользит языком по моим пальцам. Я смотрю то на ее губы, то вниз. Там картинка просто улетная — сама того не осознавая, Женя приглашающе раскидывает ноги. Я в жизни ничего подобного не делал. Мне никогда не хотелось. Но глядя на этот свежий, покрытый росой желания бутон, ловлю конкретный такой приход… И кажется, я бы мог… Запретность будоражит. В конце концов, никто не узнает, так? Мешают лишь вбитые в башку установки.
— Значит, мужиков не меняла?
— Я себя не на помойке нашла!
— Вот и славно, — довольно киваю я. Если представить, что я на это решусь — подробности стоит выяснить. — А в целом? У тебя кто-то был?
— Кахиани, — Женя поднимается на локтях. — Тебе не кажется, что ты не в том положении, чтобы мне что-то предъявлять?!
— Так я же не предъявляю. Я спрашиваю. Это две большие разницы, — внушаю я, принимаясь по новой изучать ее кончиками пальцев. Женька плывет… Взгляд заволакивает пелена желания. Она хлопает ресницами. Ерзает. Доверчиво ко мне льнет. — Ну, так что, Жень?
— Иди в жопу.
— Схожу. Обязательно. Сейчас? — палец соскальзывает ниже. Замирает, коснувшись тугой розочки. Женька тут же подхватывается.
— Дурак, что ли?!
Ага. С ней меня почему-то заносит в какой-то изврат. Или… с особенным человеком такие желания — норма?
— Так у тебя кто-то был?
Леван ладно. Это же как будто бы я… Немного попахивает шизой, но что уж — я сам выбрал этот путь. А вот остальные…
— Тебя это не касается! — с горячностью отстаивает свою правду Женька. И, наверное, в этом даже есть смысл. Наверное, я бы мог позволить ей сохранить лицо. Если бы прямо сейчас это не было так для меня важно.
— Неправильный ответ, — надавливаю подушечкой чуть сильней, ощущая, как по телу Женьки протекают разряды тока.
— М-м-м…
— Валентин? — веду бровью.
— Нет! — испуганно вскрикивает. Я довольно оскаливаюсь. Бесит меня этот тип, но раз так — пусть живет. Желательно какой-то своей жизнью. Успокаивающе поглаживаю еще. И еще… Женька подкидывает бедра. Хочется девочке кипяточка…
— Леван… — просяще хнычет она.
— Ты просто ответь, — искушаю я, — и сразу будет хорошо. Сразу.
— Так ведь уже! Не было никого, ясно? Я не могу вот так… без любви… Меня папа воспитывал, что только с мужем… можно… М-м-м…
— Вот и хорошо. Вот и правильно. Хороший у нас папа… Так я для тебя единственный, получается, а, Жень?
Этого я не могу знать. Беру ее чисто на понт хрен его пойми из каких соображений. И в затылке немеет, потому что читаю у нее по глазам — так и есть. Один, да. Ну, то есть, если не считать брата. Которого уже, наверное, нет смысла брать в расчёт.
Женька отворачивается. Ее красивая грудь с силой вздымается. Туда-сюда. Я абсолютно заворожен.
— Звучит так, будто в этом какая-то ценность, а не мое проклятье.
— Ценность. Еще какая ценность… — бормочу я, спускаясь поцелуями по ее груди, ниже, и еще ниже… Женька зарывается пальцами в мои волосы. Испуганно приподнимается:
— Эй… Ты чего?
— Ничего. Ничего…
Сползаю куда-то в ноги. Пялюсь исключительно туда. Женька рдеет как маков цвет, пытается закрыться. Но кто ей позволит? Меня просто рвет… От похоти, нежности, какого-то незнакомого прежде болезненного любопытства, которое если не удовлетворю, кажется, умом тронусь. Наклоняюсь и, не давая себе передумать, накрываю ее губами. Шокированная Женька охает. По-бабьи тоненько подвывает. Всхлипывает, бормочет что-то бессвязное, неосознанно сжав мою голову.
— Чего ты? — проталкиваю в нее палец, наблюдая за реакцией.
— Ты н-ник-когда так не делал, — потрясенно шепчет в ответ.
Значит, так, да? Левану тоже было западло? А я, который до недавнего времени вполне разделял эти взгляды, вдруг отчетливо понимаю, что на ту, у кого ты первый и единственный, эта вся байда не распространяется.
— Да. У меня дебют. Нравится?
Я возобновляю ласки. Это просто какой-то кайф. Абсолютно новое переживание. Лучшее, крышесносное. Она вкусная, нежная, терпкая. И хоть я не имею никакого представления, как надо, все получается будто само собой. Даже обидно, что все так быстро заканчивается. Я только вошел во вкус!