В горе и в радости (СИ), стр. 18

— Это же когда мажут зеленкой?

— Сейчас это не обязательно. Есть масса других лекарств.

Которых, правда, нет под рукой. Помявшись, с подозрением кошусь на Кахиани.

— Надеюсь, у тебя есть к ней иммунитет?

— Откуда мне знать? — изумляется тот. Я закатываю глаза:

— Ты переболел? В детстве… — подсказываю.

— Не помню. А что? Боишься, что я заражусь?

— Не хочу еще и с тобой возиться. У взрослых она обычно протекает гораздо тяжелей, чем у детей.

Будто не слыша меня, Леван самодовольно замечает:

— Не бойся. Я вообще не болею.

Ох, и бесит же он меня, а!

— Твоя самоуверенность когда-нибудь тебя погубит, — цежу, усаживаясь на диван, чтобы заказать из аптеки все необходимое. На всякий случай бросаю в корзину и взрослые жаропонижающие. У меня есть несколько таблеток, но если вдруг что, они ситуацию не спасут.

— Я могу как-то помочь?

— Да. Не путайся под ногами.

— Послушай, Женя… — взрывается Кахиани.

— Нет, это ты меня послушай. У нас карантин. Десять дней. Это означает, что на десять дней мы заперты в этой квартире.

— И что?!

— Велик риск того, что я тебя на хрен прикончу. Поэтому не буди во мне зверя, Леван. Я не шучу. Давай сведем наши контакты к необходимому минимуму. Благо площадь моей квартиры позволяет это сделать.

— Моей квартиры, — спешит уточнить этот гад.

А ведь если так разобраться, он прав. Эта квартира досталась Левану от матери по наследству. Я на нее не имею никаких прав. Если он захочет нас с Нинкой выставить…

— Если ты захочешь нас выставить, — тут же озвучиваю и свой главный страх, и предупреждение, — то я по суду с тебя сдеру каждую вложенную сюда копейку.

— Господи, какая ты мелочная!

— Я?! Да ты вообще знаешь, сколько мне стоило отреставрировать деревяные перекрытия? Это же старый фонд! — завожусь я. Леван как-то странно на меня смотрит. Качает головой. И неожиданно спокойным голосом заявляет:

— Понятия не имею. Это и неважно. Я не собираюсь вас выставлять. Ты правда принимаешь меня за какого-то чудовище.

— Ну, прости. Репутация — такое дело. Раньше я думала, что тебя знаю, а теперь... Готова, кажется, к чему угодно.

— Мы уже выяснили, что ты имеешь полное право не доверять мне. А еще мы выяснили, что я хочу исправить то, что натворил. Очень хочу.

Этот гад уводит интонации низко-низко. Так что вибрации его глубокого грудного голоса перекидываются и на мое тело. Хорошо, что в этот момент в дверь звонят. Скорая приезжает буквально за считанные минуты. Очевидно, наш вызов застал карету где-то неподалеку.

Осмотр проходит быстро. Молодой фельдшер — слишком молодой, чтобы я доверяла ему хотя бы градусник, — заглядывает Нине в горло, посветив фонариком, убирает волосы со лба, где обнаруживает еще три новых пузырька, и удовлетворённо хмыкает.

— Классика. Температура есть, но ничего критичного. Следите за питьём, жаропонижающее по необходимости, зиртек на ночь. Если начнёт задыхаться, или сыпь пойдёт на слизистые — сразу звоните.

Я киваю и иду провожать бригаду. Закрыв дверь, устало растираю лицо руками. Надо сообщить, что меня не будет на работе, и перевести процесс на удаленку. Голова забита решением кучи задач. Но мне к этому не привыкать. Я справлюсь.

Из комнаты выглядывает Леван:

— Можем кино посмотреть.

— Что?

— Кино. Чтобы отвлечься.

Он старается, но…

— Нет, — отвечаю, не поднимая глаз. — Мне не до фильмов.

— Женя…

— Я сказала: нет.

— Трусиха! — оскаливается этот гад. А я делаю вид, что не понимаю намека. Молча прохожу в кухню, окидываю взглядом картошку, которую так и не дочистила. Убираю в посудомойку нож и открываю холодильник. Хорошо, что я запасливая, и у меня есть йогурт. Готовить совершенно не хочется. О чем и сообщаю Левану, предложив тому, если он голоден, оформить доставку.

Ночь проходит как в дурном сериале. Я засыпаю на три минуты — и вскакиваю. Иду в детскую. Щупаю лоб. Смотрю, дышит ли ровно. Проветриваю. Возвращаюсь в спальню. Пытаюсь уснуть, но вновь подхватываюсь. На четвёртый раз дверь напротив открывается, и я едва не врезаюсь в Левана. Который пипец как горяч. В самом прямом смысле этого слова, твою же мать!

«Нет, ну нет же!» — мысленно стону я.

— Никогда не болеешь, да?! — шиплю, оттесняя Кахиани к постели. Простынь хоть выжимай! Сдергиваю ее с неудобного дивана. Меняю наволочку и пододеяльник. Щелкаю выключателем.

— Иисусе! Выключи ради бога, — болезненно морщится этот… даже не знаю, как его, блин, назвать! Несчастье — вот он кто, ей богу!

— Сразу после того, как тебя осмотрю! Ну-ка.

Один прыщ, второй, третий… На лице, груди, спине. Все же хорошо, что он за собой ухаживает. Шерсть, признаться, немного мешает рассмотреть масштабы проблемы. Наклоняюсь, чтобы осмотреть ноги. Кахиани укладывает ладонь на резинку боксеров от Hugo Boss.

— Тут тоже будешь смотреть?

— О, ну раз шутишь, значит, жить будешь, — рявкаю я, отшатываясь так резко, что чуть не падаю. Леван ржет как конь. Я стараюсь на это не реагировать. Вообще не давать реакции, потому как он ей, кажется, упивается. Отхожу к окну и тоже ставлю то на проветривание.

— Сейчас принесу тебе морс. Надо больше пить.

— И все? Может, еще какие таблетки, Жень? Чет мне хреново…

Хреново ему так, что зуб на зуб не попадает. И что-то мне подсказывает, что держится он исключительно на своем бараньем упрямстве. Во мне вспыхивает жалость. Давлю ее на корню, потому что сколько глупостей сделано под ее влиянием — не сосчитать. А я не могу себе позволить творить всякую дичь. У меня Нинка. А значит, что? Нужно держать голову холодной.

— Я врача вызову.

— Не надо врача!

— Надо, Леван. У взрослых ветрянка проходит гораздо тяжелей, чем у детей. И может дать серьезные осложнения. Я же говорила!

Не дожидаясь, когда он начнет со мной спорить, иду на кухню за морсом. Среди аккуратно сложенных на столе коробок со всякой снедью (значит, еду Кахиани все же заказывал) стоит красивейший букет тюльпанов.

Я без сил опускаюсь на стул. Нет, я не дикая. Цветы мне дарили. В основном, конечно, папа. Тот с детства меня баловал красивыми богатыми букетами, чтобы, как он потом объяснял, меня не мог впечатлить какой-нибудь лох розой в целлофане. Но это же совсем другое. И сам букет… И то, что Леван, когда мы жили вместе, никак не мог запомнить, какие цветы я люблю, и постоянно покупал розы. А теперь, спустя шесть долбанных лет, наконец, вспомнил. Почему так? Ну, почему? Рыдать хочется.

Веду пальцами по нежным, хрустящим лепесткам. Бутоны чуть приоткрылись. От них исходит характерный тонкий аромат, прочно ассоциирующийся у меня в голове с весной.

Залюбовавшись букетом, не сразу замечаю, что в стакане на подоконнике стоит букетик поменьше. Подснежники. В носу щиплет. Это же для Нины, да? Он и о ней подумал.

Дрожащей рукой наливаю морс в стакан. Возвращаюсь в кабинет, где обосновался Кахиани. И застаю его сладко спящим. В комнате пахнет свежевыстиранным бельем и немного его духами. А еще здесь успело стать довольно прохладно — недаром Леван кутается в одеяло. Закрываю окно. Тормошу его. Заставляю выпить жаропонижающее. Часа через два, когда уже совсем рассветает, к нам приезжает еще одна неотложка. У Левана такая температура, что мне кажется, он даже не вполне осознает, что с ним происходит.

Два дня я верчусь как белка в колесе. Буквально как в грёбаной беличьей центрифуге. Хорошо еще, что Нине ветрянка дается легко. К следующему дню у нее даже температура спадает. А еще моя малышка геройски сопротивляется желанию почесать зудящие пузырьки. Ей, как любой девочке, не хочется, чтобы остались шрамики. Пришлось ее немного попугать.

Гораздо хуже дела со здоровьем обстоят у Левана. Он то замерзает, то ему жарко, то он просит воды, то ему вода «слишком холодная», то «слишком водянистая».

Антигистаминные вызывают сонливость. Противовирусные, по-моему, вообще ничего не дают, но зачем-то их назначают. Так недолго и в заговор фармы поверить. Температура скачет, кажется, прямо по моим нервам.