В горе и в радости (СИ), стр. 15

А?! Что?! Стоп. Женя, ты совсем спятила?!

У тебя отец в коридоре! Отец! А ты мысленно наглаживаешь этого козла! Боже. Как это вообще пережить?

Я вцепляюсь в косяк, чтобы не начать биться головой об стену. Приходится себе напомнить, что он изменился не только внешне, но и внутренне, что гораздо опаснее. Одна его уверенная, хищная походка чего стоит…

Прижимаю ладони к щекам — они горячие. Прекрасно. Отлично. Сейчас же самое подходящее время впасть в гормональный угар! Как раз когда отец заметил Левана и сжал кулаки.

— Пап, это не то, что ты думаешь! — задыхаясь, чащу я.

— Мы сами разберемся! — синхронно заявляют эти двое.

— Тише вы! Нина спит…

— А вот и нет! — в коридор выбегает дочь. — Привет, дедуль! Ты чего так рано?!

— Да, пап! Чего?! — перехожу в наступление я.

Отец медленно поднимает на меня взгляд. Ситуацию немного разряжает сбесившаяся Аперолька, которая с лаем прыгает у отцовских ног, выпрашивая хоть немного ласки.

— А что, мне нельзя прийти к дочери?

У него голос спокойный, ровный, даже вежливый. И именно поэтому у меня по спине бегут мурашки. Если бы отец орал — можно было бы расслабиться. Когда он спокоен — спасайся, кто может, да… Ну, прекрасно. Доброе утро, Женечка.

— Да, Жень, — вклинивается в разговор Леван, который, видно, лишился последних мозгов в своем Тае. — Невежливо гостя держать у порога. Хоть кофе отцу предложи.

Отец медленно переводит взгляд с меня на Кахиани. Сканирует с головы до ног.

И да, Леван стоит без футболки. Просто прекрасно. Господи, да если бы можно было провалиться сквозь пол, я бы уже бурила шахту. А Кахиани ничего, спокойный как удав. Расслабленный, уверенный в себе до безобразия. Я не папа, но даже меня это бесит! Представляю, как сейчас отцу… Впрочем, папусик у меня — золотой. Там где Леван учился, Василий Георгиевич преподавал, ага. Удивительно, что Кахиани упустил это из виду.

— Жень, что ЭТО… — папа небрежно ведет квадратной выбритой до скрипа челюстью в сторону Левана, — здесь делает?

— Дед… Ты чего? Папочка здесь живет.

— Вот как? И давно, а, Нинок?

— Да! — широко улыбается дочь, для которой все, что больше одного дня — уже вечность. — Правда же замечательно?!

Отец вздергивает брови и переводит взгляд на меня. А я что? Я развожу руками.

— У меня не было ни одного шанса.

Так себе объяснение. Но отец понимает, да. И если что его может допечь окончательно, то это факт использования несмышленого ребенка.

— Выйдем, — говорит он. Я протестующе что-то лепечу, в ужасе вращая глазами. А Кахиани бодро кивает. Сжимает кулаки, разминает шею, наклоняя голову то к одному, то к другому плечу, и смело идет за отцом, как… как босяк какой-то! Как человек, который это «выйдем» слышит не в первый раз и точно знает, во что он вписывается.

Господи, его там что, подменили в Тае?! Вот уж чудная страна. Чего там только не бывает. Прижимаю пальцы к глазам и с силой надавливаю, чтобы стереть из памяти картинки последних дней.

— Мам…

— М-м-м…

— Кажется, Аперолька сейчас обделается!

О, господи!

Подхватываю ту под пузо, снимаю шлейку и, открыв дверь, вручаю шпица прямо в руки растерявшегося Левана:

— Заодно погуляйте с собакой! — улыбаюсь я, с грохотом закрывая дверь у него перед носом. Посмотрим, как они будут выяснять отношения в компании ссущейса Аперольки.

— Мам…

— Пойдем завтракать, Нин. Ты к Прянику не заглядывала? — чащу, совершенно не контролируя, что несу. Все мои мысли крутятся вокруг вот каких вопросов:

Выживет ли Леван после разговора с отцом? Он, конечно, в отличной форме, но вы вообще видели моего папу?

Выживет ли отец после разговора с Леваном? Он так-то у меня молодцом, но мы с Ниной — его уязвимое место. Может и сердце не выдержать…

Почему мне не все равно, кто из них победит?

И почему, когда Леван разминал шею, я испытала такие чувства, какие приличной женщине испытывать не положено?

— Нет. Он, наверное, тоже проголодался…

Логично. Пока варится каша и закипает кофе, я нарезаю последний кусочек курицы и отдаю совенку. Судя по аппетиту, вынужденные изменения в своей совиной жизни Пряник воспринимает нормально. Чего совершенно не скажешь обо мне.

— Мам, я тебя люблю.

— Я тебя тоже, золотце. — Сердце невольно сжимается от мощного прилива окситоцина.

— А еще я люблю папу. И дедулю.

— Прекрасно.

— Мам, а дедуля, он же тоже любит папу? — спрашивает Нина, присаживаясь на табурет. Я давлюсь кофе, который только-только пригубила.

— Конечно. Особенно когда тот далеко. Ешь, Нин. Каша уже остыла.

Аппетит у дочери, несмотря ни на что, хороший. Умильно смотрю, как она поглощает овсянку. Это хоть как-то меня заземляет. Удерживает в реальности… Нет, я не думаю, что отец накинется на Левана с кулаками. До прямого насилия не дойдет. Я слишком хорошо знаю папку, чтобы быть уверенной — он будет действовать тоньше. И в конечном счете добьется своего. То есть сделает все, чтобы Кахиани держался от нас подальше. Но почему же тогда я не прыгаю до потолка от радости? Почему так сильно сжимается сердце и ноет в груди? Только ли потому, что мне придется как-то это объяснять Нине? Я не уверена. И от этого такая злость на себя рождается! Такая ненависть! Что я за тряпка такая, а? Куда делась моя женская гордость? Я же вчера едва с ним не переспала! Впрочем, учитывая, сколько у меня не было секса, ничего удивительного в этом, наверное, нет. Все же я — живая женщина, хотя частенько о том забываю.

Нина лопает. Я хожу от плиты к столу и обратно, как плохо запрограммированный робот-пылесос, и жду, чем же закончится это утро.

— Мам, а ты сегодня вообще не пойдешь на работу? — спрашивает Нина с набитым ртом.

— Не пойду. Кто-то же должен остаться с тобой.

— Со мной может посидеть папа.

— Если папа доживёт до конца прогулки с собакой, то… возможно, — бурчу я, понимая, что это случится исключительно через мой труп. Нина хихикает, уверенная, что я шучу. Какая прелесть.

Еще минут через пять хлопает дверь в квартиру. Отец первым заходит в кухню. Мое сердце обрывается, прежде чем я понимаю, что Леван проходит за ним. Шумно сглатываю.

— Видишь, мам! Папа дожил… — смеется Нина. Кахиани бросает на меня надменный взгляд. Отец хмыкает.

— Да-а-а. А теперь он, видимо, уезжает?

— Куда? — из рук дочери выпадает ложка. Опустив глаза, хватаю тряпку и принимаюсь с остервенением натирать стол. Пусть сами ей и объясняют — раз это затеяли. Губы Нины дрожат: — Папочка, ты уезжаешь?

Меня подрывает, как на мине.

— Ну?! Довольны?! Вы… Оба…

Трясет. Господи, как трясет. Невыносимо просто. И то ли мне Нинкино настроение передается, то ли ее мне. Черт знает. Мы с ней обе в истерике!

— Да я че… — чешет в макушке папа. — Я ж ничего такого. Как лучше хочу…

— А как лучше?! Я не знаю… — развожу руками и тут же прижимаю к себе Нинкину кудрявую голову.

— Эй! — после недолгой паузы подает голос Леван. — Вы чего? Никуда я не еду. Ты забыла, что это моя квартира? Моя, в конце концов, дочь!

— Вспомнил, — тихонько цедит отец. Я про себя горько усмехаюсь — действительно. Но у Нины на мордочке написано такое облегчение, что я… Дерьмо! Я не знаю, как быть.

— Да, вспомнил! И постараюсь все исправить. Для начала отдам долги…

— Не нужно мне от тебя ничего! — устало замечаю я. Только утро, а меня как будто выпотрошил этот день. Наверное, дело в энергии этих двух таких разных мужчин. Поодиночке это еще можно выдержать. А вот так, вместе — просто конец света.

— Не будь дурой, Жень. Деньги никогда не лишние. И не тебе они предназначены. А дочке.

Чего я не ожидала от отца — так этого. Думала, в том, что касается алиментов, он будет категоричен. Ему-то эти подачки зачем? Он сам кому хочешь поможет. С другой стороны, папа, конечно же, прав. Я не могу распоряжаться Нинкиным наследием. Тем более что еще совсем недавно я Левана попрекала именно этим. Откажусь — выставлю себя полной дурой, которая не знает, чего хочет.