В горе и в радости (СИ), стр. 13

Женя воинственно подпирает бока. Открывает рот возразить, а вместо этого бросает:

— Это единственное, что я не стала менять!

— А как же замки? — ляпаю я, не в силах даже себе самому объяснить, почему мне так нравится дергать ее за невидимые косички.

— Кое на чем нам приходилось экономить, знаешь ли. Напомнить, что за шесть лет ты не удосужился отправить ни копейки на дочь?

— Мам… — прерывает нашу ругань тихий голосок Нины.

— О, ты справилась? — мгновенно переключается Женя. — Давай скорей за стол. И ты тоже, — морщится, проходя мимо. Так себе предложение, да? Но я не отказываюсь. Мои мысли заняты тем, что мне почему-то и в голову не пришло, что я им что-то должен. Хотя если так рассудить… Она же моя жена. А Нина — дочь со всеми из этого вытекающими. Вот я дебил!

— Я как раз хотел обсудить свой долг.

— Прекрасно, — натянуто улыбается Женя. — Но сначала поедим, ладно? А то боюсь, потом мне кусок не полезет в горло.

Послушно киваю — ибо ничего другого виноватому мне не остается. Отрезаю небольшой кусочек курицы. Накладываю салат. Все обычное — помидоры, огурцы, тут дело в заправке. Кинза, грецкий орех, зернышки граната…

— Очень вкусно.

— Угу.

Нежнейшая курица встает поперек горла, потому что… Это точно мамино блюдо, да. Как напоминание о раннем детстве, в котором у меня еще была нормальная семья. Да и в целом нормальная жизнь.

Женя ест молча, но по тому, как она с силой втыкает вилку в салат, ясно — разговор о деньгах её задевает. Как будто это я его начал! Черте что! Я все дальше откатываюсь к базовым настройкам, где у меня еще не был перепрошит такой баг, как совесть.

— Мам, можно мне ещё салата? — спрашивает Нина, справляясь уже с третьей порцией.

— Конечно, моя хорошая.

— Пап, будешь? Или я доем все. — Нина хихикает, а я давлюсь воздухом.

Она как будто ножом срезает всё лишнее и оставляет ровно то, что болит. Мне немного совестно от того, что ребенок, о котором я забыл и думать, вспоминает обо мне, перед тем как что-то доесть.

— Нет, Нина. Я сыт до отвала.

Женя в этот момент, кажется, тоже испытывает сильные эмоции. Не в силах усидеть на месте, она встает из-за стола и начинает собирать пустые тарелки. Я берусь ей помогать. Она отвечает мне ледяным взглядом, я хочу поинтересоваться, что опять не так сделал — потому что, видит бог, терпение — не мой конек, но мои планы рушит звонок ее телефона. Женя закрывает посудомойку, бросает взгляд на экран и… взволнованно краснеет.

Та-а-ак. Это еще что такое? Я подбираюсь.

— Алло?

— Добрый вечер, Жень. Узнала?

— Конечно, Валентин…

Глава 9

Леван

Какой еще Валентин, что с ее голосом?! И почему она выходит из комнаты, чтобы с этим самым Валентином поговорить?

Я чувствую, как что-то внутри меня собирается в ледяной ком, опускается ниже пояса, а потом резко взлетает обратно, застревая в горле. Ужасно неприятное ощущение. Похоже на приступ удушья. Какого черта вообще?

— Это че за хмырь, не знаешь? — киваю на дверь. Нинка один в один, как и я, хмурит темные бровки.

— Не, в первый раз это имя слышу.

Я машинально киваю. Переставляю местами вазочки с конфетами и джемом, но всё мое внимание уходит туда, за стену, из-за которой доносятся мягкий Женин смех и неразборчивые слова. Выходит, она все же умеет общаться, как все нормальные люди. Это только в разговорах со мной Евгения батьковна по большей части язвит. А с Валентином этим, вы только посмотрите! Ну, просто щебетунья.

Что это за имя такое, бля, Валентин?!

Нина тянет меня за рукав:

— Пап, можно я Прянику ещё мяса дам?

— Ага, — бурчу. — Только осторожно, чтобы он не отужинал твоими пальцами.

— Пап! — смеется Нина, дергая меня за руку. Опускаю взгляд на ее шкодную мордочку. Рука сама тянется, чтобы пригладить Нинкины волосы.

— Даже не знаю… — доносится вполне отчетливо. — У меня кое-какие обстоятельства… А-а-а… Ну, ладно. Хорошо. Можно и в пятницу…

Женя возвращается на кухню. Щёки горят. Взгляд немного расфокусированный и мечтательный. Смотрит на меня и сначала быстро отводит глаза — значит, есть еще совесть, но стоит мелькнуть этой мысли, как она вся приосанивается, отвечая мне полным вызова взглядом. Дескать, что-то не так?

В комнате становится тесно. Аперолька перестаёт чавкать, будто тоже чувствует напряжение. А я сам себя не пойму. Какого черта? Какого черта мне хочется схватить ее за шиворот и потребовать объяснений? Чужая женщина… Не моя жизнь. Но какого-то черта это ощущается как атака на то, что мое по дефолту. Говорят, грузины ревнивые. Может, дело в этом? Но если так, как я умудрился дожить до тридцати двух лет, не замечая за собой ничего такого?

— Чего ты на меня пялишься? — бурчит Женя и, не дождавшись моего ответа, сладким голосом поясняет: — У тебя своя жизнь, у меня своя.

Как дурак киваю, а сам злорадствую над тем, что, раз она настолько демонстративно выпячивает этого мужика, значит, не так уж ей на меня все равно. Широко улыбнувшись, иду мимо. Специально задеваю ее плечом. Женя вздрагивает. А прозрачные волоски у нее на руках встают дыбом. Интересно, на Валентина у нее такая же реакция? Готов поспорить, что нет. Моя черная душонка ликует. Губы растягивает широкая улыбка, которую я даже не пытаюсь скрыть. Бесы подталкивают меня что-то делать. И я, не придумав ничего лучше, иду в душ. Не потому что грязный. А потому, что не надо бросать мне вызов!

Включаю прохладную воду, чтобы сбить дурь. Но стоит мне выйти, как я понимаю, что дури во мне только прибавилось. Надеваю домашние штаны, а футболку… не надеваю. И да, я знаю, что веду себя как мудак. Но хуже то, что мне это нравится. Ох, не стоило ей начинать! Мне запудрить мозги любой бабе — раз плюнуть.

Из ванной иду прямо в гостиную. Нина сидит на ковре, читает вслух какую-то книгу про динозавров, а Пряник в клетке наблюдает за ней взглядом древнего мудреца.

— Ого! Ты умеешь читать?

— Конечно. Я же уже большая!

— И умная, — замечаю на автомате, присаживаясь рядом и заглядывая в книгу. — Это что за зверюга?

— Трицератопс! — гордо сообщает она.

— Ух ты, — цокаю языком. — Он, похоже, был по-настоящему огромный.

— Самый крупный представитель цераподов! — кивает Нина. Женя, проходящая мимо, бросает на нас полный подозрения взгляд.

— Тебе нечего надеть?

— А тебя что-то смущает? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Чего я тут не видела! — фыркает Женя, но ее бледные щеки розовеют. Правильный ответ — примерно всего. Леван не особо следил за собой, и хоть мы близнецы, тела у нас все-таки разные.

— Пап, почитаешь мне? — душит в зародыше наш скандал дочь.

— А сама?

— Хочу, чтобы мне почитал ты!

Пожав плечами, вытаскиваю книгу у неё из рук и начинаю читать вслух. Голос специально делаю чуть ниже. Мне пришлось взять не один урок у тренера по речи и голосу, чтобы изжить акцент, так что я могу запросто расположить к себе человека при помощи правильно выбранных интонаций. Женя хоть и делает вид, что ей всё равно, замедляется на секунду. У нее красивые длинные ноги... Сбиваюсь. Она резко оборачивается. И в тот момент я как никогда понимаю, что это оружие может быть обоюдоострым. Скрещиваю ноги, чтобы моя реакция не так бросалась в глаза. Откашливаюсь и продолжаю читать.

Нина слушает пять минут… десять… а потом, как и любой ребёнок, у которого был чересчур насыщенный день, вырубается просто в одно мгновение. Женя заглядывает в комнату, когда я как раз пытаюсь осторожно, не разбудив мелкую, переложить ту в кровать. Смотрит на нас — на меня, на Нину… И что-то меняется в ее глазах. Я аккуратно опускаю мелкую на постель. Накрываю ту одеялом. Закрываю дверь и выхожу в коридор. Женя делает шаг назад. Я решительно наступаю.

Коридор узкий. Её дыхание касается моих ключиц. А взгляд… Интересно, она вообще понимает, как смотрит?