Невеста для Маршала (СИ), стр. 21

Сжимаю виски ладонями. Этот раздрай в душе сводит меня с ума.

Я сижу на холодном краю фарфоровой ванны, пальцы судорожно впиваются в её гладкую поверхность. Капли воды медленно стекают по моим плечам, оставляя за собой следы, будто слёзы. В зеркале передо мной – незнакомая девушка с пустыми глазами и распухшими от поцелуев губами. Это я? Та самая, что ещё вчера клялась себе не поддаваться на его провокации?

Вода в ванне давно остыла, но я продолжаю сидеть, будто надеясь, что ледяная вода сможет заморозить этот хаос внутри. Где-то за дверью он спит – мой личный демон, мой соблазнитель, мой... Нет, даже думать об этом страшно.

Я прикрываю лицо руками. Внутри – война. Одна часть меня кричит, что нужно бежать, пока не поздно. Другая – шепчет, что уже поздно. Что каждый его поцелуй, каждый взгляд, каждое прикосновение оставили на мне невидимые метки, которые уже не стереть.

«Ты уже призналась. Телом».

Его слова жгут изнутри. Проклятая правда – моё тело действительно предало меня. Оно отвечало на каждое его прикосновение, трепетало от каждого взгляда. Но разве это значит, что... Нет. Я не могу. Не хочу.

Я резко встаю, вода с шумом выплёскивается на пол. В зеркале – бледное лицо с лихорадочным блеском в глазах. Нужно взять себя в руки. Собрать остатки гордости. Хотя бы для вида.

Когда я возвращаюсь в спальню, он уже спит. Лунный свет серебрит его профиль, делает беззащитным. Вот так, спящий, он кажется почти обычным человеком, а не тем холодным аналитиком, что днём разбирает меня по кусочкам.

Я осторожно ложусь на самый край кровати, стараясь не дышать. Но во сне его рука тянется ко мне, обвивает талию с привычной уверенностью хозяина. А моё тело само прижимается к нему, ища тепла.

Сон приходит беспокойный, как предчувствие бури. Мне снится оранжерея Сусанны с её хищными растениями. Лианы живые и цепкие обвивают мои ноги, тянут вниз, в сладкий, душный мрак. Я пытаюсь кричать, но рот заполняет горький сок плотоядных цветов.

«Признайся». Его голос раздаётся отовсюду и ниоткуда.

Я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но петли только туже впиваются в кожу. Где-то вдали смеётся женский голос, то ли Сусанна, то ли Рикы. А может, это смеюсь я сама над своей глупостью?

Я просыпаюсь с тихим стоном, сердце колотится в горле. Кир спит рядом, его дыхание ровное, рука всё также лежит на моём бедре. Я осторожно убираю её и отползаю к самому краю, где холодные простыни напоминают: между нами должна быть дистанция.

Утром мы собираемся молча, как два призрака. Он – сосредоточенный на своих мыслях, я – на своих. В аэролёте я утыкаюсь лбом в холодное стекло иллюминатора, наблюдая, как Луна уменьшается вдали. Хоть бы он заговорил. Хоть бы закричал. Но нет – только гул двигателей и тиканье приборов.

Когда мы приземляемся на Земле, его чип вибрирует с характерной трелью срочного вызова. Он отворачивается, но я всё равно слышу обрывки: «Бейрос... колонисты... срочный вылет...»

Кир оборачивается ко мне, и в его глазах – что-то почти похожее на тревогу.

– Мне нужно уехать, – говорит он просто.

Я киваю, стиснув зубы. Он уезжает. Это хорошо. Это значит, что у меня будет время. Время разобраться в этом хаосе чувств. Время решить – бежать или…

– Ты едешь со мной, – говорит маршал, не давая права даже на отказ.

Глава 27. Бейрос

Мы приземляемся на рассвете. Первый взгляд на планету вызывает восторг. Красивая, яркая.

Кир выходит с корабля первым, без привычной маршальской выправки, без этого холодного, отточенного до автоматизма контроля. Он ступает на землю, и я вижу, как его плечи распрямляются, будто с них сбросили невидимый груз.

Как только я выхожу, меня тут же обволакивает воздух. Не просто влажный, а насыщенный, плотный, словно я вдыхаю не газ, а жидкий янтарь. Он обжигает лёгкие непривычной смесью – сладковатой гнилью перезрелых плодов, резкой солью океанского бриза, чем-то пряным, древесным, отчего слегка кружится голова.

Солнце здесь больше нашего раза в два.

И оно не просто большое – оно ненасытное, разлитое по небу матово-оранжевым пожаром, будто сквозь атмосферу фильтруется свет гигантского костра. Джунгли внизу – не зелёные, а сине-фиолетовые, с бликами алой листвы, колышущейся под ветром, как языки пламени.

– Дышите глубже, – говорит Кир, проходя мимо с сумкой в руке. – Первые сутки организм бунтует.

Грузимся в обычную повозку, как будто мы в прошлое переместились.

– Здесь летать нельзя. Местные не очень гостеприимны, – отвечает Кир на мой удивлённый взгляд.

Я как бы не против, так даже привычнее ехать на повозке.

Дорога занимает у нас часа два. И когда мы подъезжаем к дому на сваях, который утопает в зелени, я с удовольствием спрыгиваю на землю. Спину ломит, ягодицы гудят.

– Добро пожаловать в мой дом, – говорит Кир, берёт вещи и направляется к высокому крыльцу. Я же решаю для начала осмотреться.

Дом Кира совсем не похож на тот богатый особняк, который остался на Земле. Это не усадьба, не дворец, не укреплённая резиденция военачальника. Просто деревянный дом на сваях, с широкой верандой, окружённый высокими папоротниками и цветущими лианами. Ветер шевелит полотняные занавески в окнах, а на крыльце стоит пожилая женщина в простом платье, с седыми волосами, собранными в тугой узел.

– Маршал, – кивает она приветственно, и в её голосе нет ни раболепия, ни страха.

– Марика, – Кир улыбается. По-настоящему. Впервые за всё время.

Я застываю на месте, ощущение, что в корабле мне его кто-то подменил.

Марика, повернувшись ко мне, внимательно смотрит на меня, и её тёмные глаза, в окружении мелких морщинок, излучает спокойствие.

– Ваша? – спрашивает она у Кира.

– Моя жена, Саша, – отвечает он без колебаний. – Саша, познакомься, моя экономка Марика. По всем вопросам в отсутствии меня можешь обращаться к ней, – представляет нас Кир.

– Заходите, пока завтрак не остыл, – Марика кивает в знак приветствия и зовёт за собой.

Завтрак непривычный. Новая еда, водоросли, много травы ярких цветов, мяса не наблюдаю вообще. Сначала я нюхаю еду и только потом пробую. Кир следит за мной с усмешкой. Но мне плевать. Не хочу ещё и с животом мучиться из-за несварения.

Ветер приносит новые звуки: где-то вдали кричит существо – высоко, пронзительно, почти как ребёнок, но с переливами. Ветви шевелятся, хотя вокруг нет ни птиц, ни зверей. Только стебли гигантских папоротников, медленно скручивающиеся, будто потягивающиеся после сна.

– Они фотосинтезируют до полудня, – поясняет Кир, замечая мой взгляд. – Потом «засыпают».

– Что значит засыпают? – уточняю я.

– То, и значит. Растения здесь живые. Они бодрствуют и спят, как животные.

– Через час ты перестанешь замечать их движение, – говорит он, помогая мне подняться. Его ладонь шершавая, тёплая. – А завтра будешь спать под рёв океана как убитая. Привыкнешь.

Не знаю. Привыкну ли. Но вариантов у меня нет.

После завтрака Марика показывает комнату, и судя по двуспальной кровати, спать нам придётся здесь. Хотя я бы предпочла разные спальни.

Я тоже слежу за ним украдкой. Здесь он другой.

Я вижу это по тому, как он ступает – не маршальской чёткой поступью, а лёгкой, почти бесшумной, будто сливаясь с ритмом этого мира. Его босые ноги оставляют едва заметные следы на полированном дереве веранды. Льняная рубаха, просторная и мягкая, колышется при движении, открывая тёмную кожу на груди, глубокую линию ключиц. И я впервые замечаю шрамы. Раньше я их не видела. Они словно тонкие нити расчерчивают его кожу штрихами. Или это какой-то рисунок?

Когда к дому подходят местные – высокие, с кожей цвета тёмного мёда, испещрённой ритуальными узорами, – я, если честно, пугаюсь. Кир ведь сказал, что они не особо хорошо настроены к гостям. Но он выходит к ним абсолютно спокойно, кивает, как равный. Обменивается словами на их языке, гортанном и певучем. Смеётся – низко, искренне, так, что у него в уголках глаз собираются лучики морщин.