Отмороженный (СИ), стр. 63
Маэстро полез в карман и вытащил старый смартфон. Устаревшая модель, экран в царапинах, чехол потрёпанный. Полина посмотрела на телефон и замерла.
— Откуда он у тебя? — прошептала она. — Это мой телефон. Я потеряла его тогда… на загородной базе, пять лет назад. Мы с ребятами уехали с ночёвкой, и в ту же ночь убили маму. Ты убил.
— Совершенно верно, — Маэстро наслаждался каждым словом. — Вы напились и уснули в том домике. Я пробрался внутрь. Забрал твой телефон и снял на него любопытное видео. С твоего же телефона отослал его твоему отцу. Хочешь посмотреть?
Полина молчала. Сердце колотилось так, что отдавало в горле. Ей было очень страшно.
— Ну, я тебе всё равно покажу, — сказал Маэстро и протянул ей экран.
На видео — полумрак, деревянная комната на загородной базе, самодельная кровать. На ней мирно спит сама Полина. Кто-то снимает её на камеру, медленно обводя комнату. Потом выходит из домика, тихо притворяет дверь. На видео видно, как этот кто-то подпирает дверь снаружи доской.
Потом камера разворачивается, и в кадре появляется лицо того, кто снимал. Маэстро. Пять лет назад он выглядел иначе — не такой худой, без очков, чуть моложе. Но улыбка та же. Тот самый тонкий рот, а главное — те же бесцветные рыбьи глаза.
«Привет тебе от твоей дочери, Мороз!» — улыбался он на записи.
Вот камера поворачивается на деревянный сухой домик. Стены облиты чем-то, вокруг вплотную стоят канистры.
«Я облил стены бензином. Скоро этот дом полыхнёт так, что никто не выживет. В том числе и твоя дочь. У тебя примерно двадцать-тридцать минут», — говорил Маэстро на записи, и камера сместилась к углу дома, где горела свеча. У ее основания лежала промасленная ветошь. Столбик свечи таял, и огонек спускался все ниже.
«Но самое главное, — продолжал он, и улыбка его стала шире, — ты должен сделать выбор. Твоя жена заперта в гараже. Там железная дверь. Включён бензиновый генератор, который отравляет ее угарным газом. Она связана. Выхлопные газы скоро её убьют. Ты можешь её спасти, если поедешь туда. Гараж не найдёшь сам, только я скажу адрес, когда позвонишь мне по видеосвязи с окраины города, с Южной промзоны. И тогда я скажу, где гараж и где ключ. А если решишь спасти дочь — езжай на северную окраину, в Сосновый Бор, там, где базы отдыха. Позвонишь на этот телефон, я его взял у твоей дочери, из бора, скажу, куда ехать дальше».
Лицо Маэстро странно заострилось, когда он, всё ещё глядя прямо в камеру, сказал:
«Но ты должен ехать один. Не вздумай хитрить. На базе нет сотовой связи. Ты не сможешь никого предупредить. И ты должен выбрать. Жена или дочь. Обоих спасти не успеешь. Время пошло. Как только свеча прогорит и пламя опустится ниже, вот эта тряпочка, пропитанная, вспыхнет и… 'Бум!»
Маэстро взмахнул руками. Запись оборвалась.
Полина смотрела на погасший экран, и лицо у неё стало будто неживое. Губы шевелились, но звука не было. Потом она подняла глаза на Маэстро.
— Он выбрал меня, — прошептала она.
— Да, — кивнул Маэстро. — Он выбрал тебя. Приехал на базу, успел погасить свечу. Спас тебя и твоих подружек из домика за минуту до того, как полыхнуло. Убрал канистры. А потом, конечно, рванул к гаражу, — он произнёс это так, будто от такого поступка ему стало нестерпимо скучно. — Но было поздно.
— Мама…
Ей хотелось схватиться за голову, а ещё лучше — вцепиться в лицо ему, но она ничего не могла.
— Но еще раньше он схитрил. Отправил к гаражу коллег, когда спасал тебя. Они там резали дверь болгаркой. Искры, и — бах! — Маэстро хлопнул в ладоши, и Полина дёрнулась. — Кроме выхлопных газов там внутри я установил баллон с пропаном. И оставил его сифонить. Взрыв разнес все. Нельзя было вскрывать дверь, ее нужно было отомкнуть ключом. А где ключ, я сказал бы только твоему отцу. Я же ему говорил, что только я… Потому что таковы условия, вот и всё. Но он туда не поехал, решил меня обхитрить, Отмороженный… Твоя мать погибла не от угарного газа, а чуть раньше, от взрыва. Те, кто резал дверь, кстати, тоже пострадали.
Полина сидела на тряпье и молчала. Слёзы текли по вискам в волосы, и она их не чувствовала. Внутри у неё что-то рушилось, медленно и тяжело, как старый дом, у которого выбили несущую стену. Всё, во что она верила пять лет, всё, в чём она обвиняла отца, всё, за что его ненавидела, оказалось ложью. Он не бросил маму. Он выбрал дочь. И нёс эту вину молча, один, все пять лет, позволяя Полине ненавидеть его, лишь бы она не узнала правду.
Пусть ненавидит его, своего отца. Лишь бы не винила саму себя. Таков был его выбор в тот раз.
А ведь это она виновата. Она уехала на ту базу тайком, сказала отцу только, что ночует у подруги. Если бы не уехала, отцу вообще не пришлось бы выбирать. Он бы поехал к маме и успел.
Это знание было ужасающе цельным, его нельзя было поделить ни на какие части. Цельным и неимоверно огромным. Негде искать лазейки.
— Какая же ты тварь, — прохрипела Полина.
— Я просто человек, которому не повезло в детстве, — пожал плечами Маэстро.
— Нет. Ты вообще не человек. Ты чудовище. И не прячься за своё детство. Не строй из себя жертву…
— Я не жертва, — резко оборвал Маэстро, и глаза у него блеснули. Слова Полины его задели, и она это увидела. На секунду маска слетела, и из-под неё выглянул тот самый мальчишка с ожогами на плечах, озлобленный на весь мир. — Я никогда не был жертвой.
— Ты и есть жертва. Жертва своей матери. Жертва собственной ненависти. Ты убиваешь, потому что больше ничего не умеешь. И отец мой всё равно, понимаешь, тебя поймает. Снова. И на этот раз ты из клетки не выйдешь. Потому что… он убьет тебя.
Маэстро помолчал. Потом улыбнулся, и улыбка эта вышла холоднее бетонных стен этого подвала.
— А теперь тебе будет ещё хуже, — проговорил он. — Потому что ты узнала правду. И никогда не увидишь отца, не сможешь сказать ему, что была не права. И это тебя будет уничтожать прямо сейчас. Ведь истинная причина смерти твоей матери — это ты… А ты виновата в том, что мать погибла. И это для тебя хуже любой смерти.
Полина, зарычав, дёрнулась, попыталась встать, но опереться связанными руками было не обо что. Маэстро влепил ей хлесткую пощёчину. Голова мотнулась, и Полина упала обратно на тряпьё.
— Помогите! — закричала она. — Помогите!
Маэстро ударил ещё раз. Потом схватил грязную тряпку, затолкал ей в рот, а поверх кляпа обмотал голову липкой лентой в несколько слоёв.
Полина мычала, дёргалась, но связанные руки и ноги не давали ни вырваться, ни ударить. Она могла только смотреть. И в глазах у неё горело всё разом: ярость, боль, отчаяние и ненависть.
А в голове билось одно: «Папа, прости. Прости, что обвиняла тебя. Прости, что ненавидела. Мама, прости. Я не знала, это я виновата. Прости».
Маэстро поднялся по приставной лестнице. Скрежетнул металл задвижки на люке наверху. А потом лампочка под потолком погасла, и Полина осталась одна в темноте. Связанная, с кляпом во рту, с правдой, которая жгла больнее семнадцати ожогов.
И всю её покрывала темнота.
Ночь. В холле коневского особняка горел только камин, и рыжие блики ползали по стенам, по охотничьим гравюрам, по оленьей голове над каминной полкой. Свет Конев не включал. С тех пор, как увидел мёртвого сына на сцене заброшенного пионерлагеря, он пил, не просыхая, и не выносил яркого света. Хотел темноты. Хотел, чтобы мрак обступил со всех сторон. Хотел сам стать этой тьмой.
Он сидел на диване в каминном зале и осматривал двоих, стоявших перед ним. Субъекты были неприметные, в мышиного цвета костюмах, среднего роста и скорее щуплые, чем крепкие. Один с глуповатым круглым лицом, будто бухгалтер из районной конторы. Второй — хмурый, поджарый, с узкими музыкальными пальцами и пронизывающим взглядом.
— И это, по-твоему, лучшие? — прохрипел Конев, обращаясь к Ренату.
— Да, Алексей Робертович. Профессионалы, — сообщил начальник охраны, стоявший чуть сбоку. — И самое главное, они с вами никак не связаны.