Отмороженный (СИ), стр. 43

Женя стиснула зубы и промолчала. Чайник щёлкнул, она разлила кипяток по чашкам, бросила пакетики и села напротив. Руки чуть дрожали, и она спрятала их под стол, чтобы он не видел.

— Ты всё сделала правильно, — сказал Маэстро и обхватил горяченную чашку ладонями, будто совсем не чувствовал боли.

— Но ты убил, — тихо сказала Женя. — А должен был уехать. Мы так договаривались.

— Я уеду. Как только закончу то, что хотел сделать все эти пять лет.

— Что? — она поднялась, держа за ручку горячий чайник.

Маэстро же спокойно отклонился. Он и не от такого уворачивался.

— Увидишь. Но обещаю, тебя лично это не коснётся.

— Меня всё касается! — зашипела Женя. — Я из-за тебя какую ночь не сплю. Я Морозу в глаза вру. Каждый день. Понимаешь ты это? Каждый божий день смотрю на него и вру. А он мне верит. Он мне доверяет. И от этого ещё хуже.

Маэстро посмотрел на неё. Улыбка сползла, и на секунду из-под неё проглянуло что-то давящее. Тоска, может быть или скрытая зависть. Да, он тоже хотел бы, чтобы ему кто-нибудь так доверял. Но этого у него никогда не будет, и он это знал.

— Мороз, — повторил он. — Всё у тебя Мороз. И раньше был Мороз, и теперь Мороз. Я для тебя всегда был на вторых ролях, сестрёнка. Даже когда мы детьми были.

— Ты мне как брат был, — сказала Женя. — Но ты так изменился. Уж слишком…

— Как брат, — кивнул он. — Непутевый брат. Я так и останусь тем, кого стыдятся, кого навещают тайком и при друзьях делают вид, что вообще не знают.

Женя молчала. Крыть было нечем. Он говорил правду, и оба это понимали.

— А вот ты мне как родная… — продолжил Маэстро, и голос его стал тише. — Каждое лето мы с тобой вместе у бабки Зины проводили, в деревне. Рыбу удили, по крышам лазили, яблоки у соседей таскали. А потом и вовсе твоя бабушка меня приютила, когда моя мамаша в очередной раз меня куском шланга отходила. Но я и до этого у вас укрывался, жил по нескольку дней, пока у неё запой не кончится. Помнишь?

— Помню, — сказала Женя. Голос у неё сел. — А что у тебя на плече?

Маэстро задрал футболку. На плече краснели свежие круглые ожоги, аккуратные, один к одному.

— Кто это сделал? — спросила Женя, хотя уже догадывалась.

— Так поступала моя мать, — улыбнулся Маэстро. — Когда я плохо себя вёл, она прижигала мне окурок к плечу. Помнишь, ты мазала мне зелёнкой потом? А я скулил и дёргался, а ты всё говорила: «терпи, казак, атаманом будешь».

— Но это явно сейчас не она сделала. Это ты сам.

Маэстро опустил футболку и отхлебнул чаю.

— Дань уважения ей, — сказал он. — Мать всё-таки.

— Не ври, — сказала Женя. — Ты её ненавидишь.

— Ну, и ненавижу, и люблю. Одно другому не мешает. У нас в семье вообще с этим было просто. Мать лупит — значит, любит. Прижигает — значит, воспитывает.

Маэстро замолчал. Уткнул взгляд в чашку, будто там можно было что-то высмотреть, будто на дне плавало что-то интересное. Потом проговорил без выражения:

— Честно говоря, если бы она была жива, я бы её убил. И делал бы это долго и очень мучительно. Для нее.

От этих слов и будничного ровного тона внутри у Жени всё оборвалось, на кухне повисла тишина. Из телевизора в комнате доносился приглушённый голос Антонины Петровны, за окном чирикали воробьи. Обычный день, обычный мир, а за кухонным столом у неё при этом сидел серийный убийца и спокойно рассуждал о том, как именно лишил бы жизни собственную мать.

— Надеюсь, меня ты не убьёшь, — сказала Женя и посмотрела ему прямо в глаза.

— Ну что ты, сестрёнка, — Маэстро улыбнулся и накрыл её руку своей. Ладонь у него была сухая и холодная. — Ты единственный человек на этой земле, которого я не трону. Никогда. Если будешь себя правильно вести. Ты же хорошая девочка? Да?..

Женя не убрала руку. Хотела, но не убрала. Потому что жалость оказалась сильнее страха и отвращения. Она эту жалость в себе кормила всю жизнь, с тех самых пор, когда тощий мальчишка с ожогами на худых плечах прибегал к ним через огороды и прятался за печкой, пока его мамаша буянила через три дома. И именно эта жалость привела Женю туда, где она сейчас сидела — за один стол с серийным убийцей, которого она сама же и выпустила на свободу. Но выпустила она его не из жалости. У нее был другой мотив.

Она и сейчас считала, что поступила правильно. Но это была ее тайна. Только ее тайна и ничья больше.

Маэстро допил чай, аккуратно поставил чашку, встал.

— Спасибо за чай, сестрёнка. Больше не приду. Обещаю.

— Ты уже один раз обещал, — почти неслышно дрогнувшим голосом сказала Женя ему в спину.

Он остановился в дверях, обернулся.

— В этот раз по-настоящему.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Глухие и размеренные шаги на лестнице затихли где-то внизу, и снова стало тихо. Только Антонина Петровна из телевизора бубнила про мужа и его странный визит в клинику.

Женя сидела за столом и смотрела на чашку, из которой пил ее друг детства. На кромке остался едва заметный отпечаток губ.

Она взяла чашку, подержала в руках. Потом встала, подошла к раковине и долго мыла её под горячей водой, оттирая жесткой стороной губки. Тёрла и тёрла, хотя чашка давно была чистой. Карпова просто не могла остановиться.

Охранник, что бросился ко мне, был в пиджаке, а под ним угадывалась наплечная кобура. Но он даже не потянулся к ней, потому что был уверен, что справится со мной одной левой.

Верил в себя, и неудивительно. Он был выше меня на голову, шире в плечах на полкорпуса и моложе лет на десять-пятнадцать. А покатый лоб казался пуленепробиваемым. Этакий танк на двух ногах.

Только против танка у партизана всегда найдется граната.

Он ещё не успел добежать, когда я схватил со стола коньячную бутылку и швырнул в него. Нет, я не метил в голову — попасть сложно, да и рискованно, тяжёлая бутылка может проломить черепушку, а убивать охранника только лишь за то, что он делает свою работу, в мои планы не входило. Я метнул пониже, в грудину.

Бутылка глухо ухнула, врезавшись ему под горло, в район второго ребра. Послышался хруст, и отнюдь не бутылки. Шансов увернуться у охранника не было, а к силе удара приплюсовалось то, что он сам нёсся навстречу, как паровоз. Остановиться и побороть инерцию уже не мог. Я же лишь отступил вбок, выставил ногу — он споткнулся и, нелепо выбросив вперёд руки, грохнулся на паркет. Попытался подняться, застонал и схватился за грудь. Лицо у него налилось пунцом.

Что удивительно, бутылка упала рядом и не разбилась. Дорогой коньяк, в хорошей таре продают.

Кирюша, наконец, вырвался из моего захвата и из объятий салатницы, отскочил в сторону, размазывая по роже огурцы и кровь. Нос у него распух и смотрел набок.

— Отец! — взвизгнул он. — Зови охрану! Он мне нос сломал!

Я наклонился к лежащему охраннику, вытащил у него из наплечной кобуры пистолет, проверил магазин — полный, и передёрнул затвор.

— Я бы на вашем месте не горячился, — спокойно проговорил я, обводя стволом каминный зал. — А то я нервный, знаете ли. Могу психануть. Могу и выстрелить. И кто-нибудь обязательно пострадает. А тут ещё и женщины. Не хотелось бы при них доводить до греха…

Я кивнул на Веронику, которая вжалась в дверной косяк и прикрывала рот ладонью. Побледнела так, что загар из солярия стал казаться гримом.

— Я… я это так не оставлю, — задыхаясь, прохрипел Конев-старший. Он побагровел, жилы на шее вздулись, пальцы вцепились в подлокотник дивана так, что побелели костяшки. — Ты… Я тебя уничтожу. Погоны тебя не спасут. Я достану тебя, слышишь? Достану!

— Отлично, — сказал я и показал ему телефон.

Никто даже не заметил, как я достал смартфон, включил камеру и всё записал. С самого начала. С того момента, как его сынок наставил на меня свой мобильник. А сейчас я нажал на воспроизведение и показал им ролик от первого кадра до последнего. Закончился он на фразе «погоны тебя не спасут».

— А теперь, внимание, вопрос, граждане коррупционеры, — сказал я, убирая телефон в карман. — Если этот ролик попадёт в сеть, как думаешь, Алексей Робертович, долго ты просидишь в своём кресле? Сможешь ей и дальше оплачивать солярий и титьки? — кивнул я на Веронику. — А этому раздолбаю тачки и портаки?