Рыцарь и его дамы (СИ), стр. 66

Медного цвета волосы убраны под толстый подшлемник, однако несколько прядей непослушно выбились из-под защиты у висков. Лицо чуть смуглее, нежели подразумевал канон аристократической красоты, нос широковат, однако именно эти недостатки удивительным образом делали чело императора по-настоящему живым.

В глазах Оттовио еще сохранилось живое, неподдельное любопытство и какая-то доверчивая, чуть-чуть наивная, юношеская открытость миру. Адемар вспомнил стеклянный, ничего не выражающий взгляд покойного императора Хайберта и подумал: если медноволосый парень сумеет прожить достаточно долго, тоже обзаведется манерами человека, не верящего никому и ни во что, кроме Господа, и то не факт. Но это потом, в будущем. А сейчас… Граф не был сентиментален, но поймал себя на том, что за таким юнцом даже как-то хочется следовать. Хотя бы для того, чтобы посмотреть — на что готов и способен новый император в бою.

— Я вижу перед собой доблестных воинов! — прокричал Оттовио изо всех сил. — Храбрых мужей, которым неведом страх!

— Я вижу, как Господь улыбается, глядя сверху на нас! И Он радуется, видя, как много врагов нынче стоит против нас!

— Ведь Пантократор милостив и щедр! Сегодня Он отдает нам их жизни, их выкуп, все, что они принесли на это поле для нашей славы и нашего богатства! К полудню самый последний пращник станет богачом!

— Мы! Заберем! Все! Кроме дерьма в их штанах! Его наши враги унесут с собой!

Адемар и так не планировал забирать дерьмо из чужих штанов, но шутка показалась ему смешной. Потому что Деленгар Фийамон наверняка дерьмо бы забрал. Это же «удобрение», которое «хорошая земля девять лет помнит». Забавно. Деленгар умный и много знает про землю, но в высшем обществе ему почти негде блеснуть этими знаниями.

А молодой император свой парень. Смелый, богобоязненный, хозяйственный и с чувством юмора. Хорошая идея — выдать за него Кааппе. Она, конечно, злая. Но в большой политике доброму императору следует иметь и злого советника. Нельзя быть слишком добрым, люди этого не ценят. Что толку, что Адемар Весмон добрый? Кто этому рад кроме небитой прислуги? Девушки еще активнее пытаются подколоть, когда понимают, что им не ответят завуалированной гадостью.

Гайот из Унгеранда мог бы поспорить давностью рода с большинством аристократии «плоской земли», то есть всего, что располагалось за пределами Столпов и потому заслуживало в лучшем случае добродушного снисхождения. Но, вот беда, кроме родословной, десятка тощих овец и фамильной гордости у семьи ничего не осталось, поэтому будущий полководец начал военную карьеру с самых азов, так что азовее просто не бывает. Первый бой «Крошка Гай», как его тогда называли, принял в день своего двенадцатилетия, барабанщиком в колонне левой руки. День выдался непростым, однако к закату мальчишка стал обладателем голени, на которой окантовка барабана сбила плоть до кости, а также деньги походной, боевой и трофейной. Конечно, мальцу платили четверть монеты там, где рядовому бойцу полагалась целая, однако и так вышло больше, чем юный князь-барабанщик видел за всю жизнь. Гайот рассудил, что это занятие стоит, пожалуй, того, чтобы посвятить ему жизнь, чем и занимался последующие сорок лет.

В воспоминаниях именно так все красиво

«Каменный молот» не был сверхуспешным и непобедимым полководцем, ему случалось проигрывать, бывало и вдребезги, однако Гайот пользовался уважением нанимателей и солдат. Потому что князь всегда делал ровно то, за что ему заплатили, не больше, однако и ни на волос меньше; не увлекался «плохой войной» и прочими нездоровыми эксцессами; всегда держал слово, во всяком случае, когда оно давалось публично, и нельзя было ни поубивать свидетелей, ни запугать.

Помимо этого он не приписывал «мертвых душ» и не начинал работу, не выбив из нанимателя авансирование в размере хотя бы месячной выплаты. Последнее было редкостью во времена, когда кампании начинались со взаимного обмана: исполнитель всеми способами раздувал номинальную численность войска, наниматель же заведомо не мог его оплатить и рассчитывал закрыть кассовый разрыв грабежом.

Подобный образ жизни сформировал специфическое мировоззрение, основными чертами которого стали фатализм, скептицизм, а также склонность к хорошему планированию, но при четком понимании того, что любой план всегда рано или поздно пойдет по звезде, и спасать день придется энергичной импровизацией. Кроме того, «Молот» отлично знал графа Шотана. Несколько раз оказывался с ним по разные стороны фронта (оба сохранили о том пренеприятнейшие воспоминания и старательно делали вид, что ничего подобного не случалось), потому хорошо знал о главном недостатке «Великого Всадника».

Шотан действительно был блестящим командиром-кавалеристом, однако страдал хронической переоценкой себя и своих конников, ввязываясь зачастую в самоубийственные акции по принципу «затащим на славе, пафосе и доспехах из мастерской Андро Воробья в Мильвессе!». В принципе допустимый порок для того, что сидит на лошадках (лучших в мире), прикрыт доспехами (опять же лучшими в мире), имея недостижимую для пехоты опцию «отъехали подальше, перестроились и повторили».

Но Гайот все равно не одобрял безрассудство в любой форме. Поэтому он еще накануне баталии, ознакомившись с планом Безземельного, решил, что жандармерия все провалит, а императора убьют, возьмут в плен или, по крайней мере, выбьют из седла. Спасать положение, разумеется, придется и так понятно кому. Оттовио князю в целом нравился. Мальчишка еще не закостенел в броне повелителя мира, у которого нет друзей, лишь алчные просители и слуги разных рангов, он уважал сподвижников и не считал зазорным учиться, глядя снизу вверх на людей, что знали и умели больше юного императора. Не побоялся влезть на лошадь и возглавить атаку. И, что немаловажно, император был щедр. Очевидно, сказывалось островное, считай купеческое воспитание — чтобы получить результат, надо потратиться, «дешево дашь, дешево возьмешь» и прочее в том же духе.

Поэтому, когда замес начался, князь выехал далеко вперед от своей пешей баталии и внимательно наблюдал за первой атакой кавалерии. Для непосвященного на поле боя творился хаос, притом неспешный, ограниченный скоростью пеших и конных, а также естественной усталостью. Человеку, воспитанному в иной военной парадигме, показалось бы, что противники дерутся в воде или с гирями на руках. Происходит какое-то действие, скачут гонцы, они блуждают и погибают, потом скачут обратно, снова что-то идет не так… Князь же читал разворачивающуюся схватку, как открытую книгу.

Конница, будучи и так взаимно выдвинутой вперед, схлестнулась первой, закрутилась в карусели взаимного погрома. Рыцари от души гвоздили друг друга сталью, гремело как в кузнице. Потерь, как и следовало ожидать, было немного — убить закованного в броню человека трудно, да и не нужно, ведь живой он сам по себе представляет ценность. Как и следовало ожидать, Шотан прожимал противника. Как и следовало ожидать, получалось не быстро, так что исход баталии определялся неторопливым шагом южной пехоты.

Ветер почти стих. При князе находились сразу три полотнища — штандарт Кровавой Луны, знамя его личного полка и фамильный баннер, сейчас они обвисли большими, красиво расшитыми тряпками на граненых древках. Мимо свистнула шальная стрела. Князь посмотрел в ту сторону, откуда она прилетела, поправил шлем со снятым забралом. Свита ждала на шаг позади, дисциплинированно и молча. Князь обычно держал гонцов раза в полтора-два больше обычного, зная, как легко складывают головы посланники на поле боя. Отправляй трех, двое доскачут, вернется один. Или не вернется.