Проклятый Врач. Том I (СИ), стр. 73

Система взвыла:

ВНИМАНИЕ! КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ НЕРВНОЙ СИСТЕМЫ НОСИТЕЛЯ

ОТКЛЮЧЕНИЕ НИЖНИХ КОНЕЧНОСТЕЙ

ОШИБКА ИНТЕГРАЦИИ МАССЫ: СИГНАЛ ПОТЕРЯН

Потерян. Да, сука, потерян! Я перерезал ваш проклятый кабель!

Я упал обратно на спину, тяжело дыша. Из горла вырвался хрип, больше похожий на рыдание. Левая рука безвольно упала на окровавленный живот. Нижняя часть тела исчезла. Её больше не было. Я чувствовал ноги так же, как чувствую мебель в соседней комнате. Они существовали где-то там, но больше не были мной.

Стол надо мной замер. Ремни, которые уже почти коснулись моей груди, дрогнули. Голос в голове, тот самый гладкий, вибрирующий голос из белого шума, взвыл от ярости.

«Что ты наделал⁈»

— А что, не видно? — я выплюнул сгусток крови, который набрался в горле. Говорить было больно, но плевать. — Я сделал себе лоботомию. Ниже пояса. Без наркоза. Выпишите мне премию за мастерство, ублюдки.

«Ты сломал сосуд! Ты не станешь нами!»

— Я и не собирался, — я тяжело сглотнул. Вкус железа и гнили заполнил рот. — Я — Александр Ким. И я режу по живому только тогда, когда считаю нужным. А сейчас вы у меня на столе.

Моя левая рука снова пришла в движение. На этот раз — целенаправленно. Игла, которая прижимала её к полу, была толстой и прочной. Но «Слива» внутри меня жаждала действий. Оружие. Система назвала это оружием. Посмотрим.

Я упёрся левой пяткой в пол — единственное, что ещё мог контролировать — и рванул руку вверх со всей дури. Мышцы на плече затрещали. Кость скрипнула. Но чёрная плоть оказалась прочнее стали. Игла не выдержала. Она с хрустом вырвалась из пола, оставляя в плитке дыру, и осталась торчать в моём предплечье. Ну и плевать. Я выдернул её из себя свободной рукой, едва не потеряв сознание от новой волны боли.

Ремень на правой руке. Я перехватил его левой рукой, намотал на запястье и потянул. Кожа затрещала. Металлическая пряжка лопнула, как дешёвая заколка. Я свободен. Ну, наполовину.

Стол над моей головой взвыл. Он начал подниматься, пытаясь отстраниться, словно обожжённый. Масса внутри него завибрировала, пульсируя тёмно-багровым светом. Сущность испугалась. Она поняла, что вместо послушной марионетки поймала бешеного хирурга с мертвецкой рукой.

— Куда собрался? — я усмехнулся, хотя на лице у меня, скорее всего, была гримаса агонии. — Приём ещё не окончен. Мы только начали.

Я схватился за край опускающегося стола левой рукой. Пальцы с хрустом впились в обсидиановую плоть. Она была горячей. Обжигающей. Но моя рука не чувствовала ожогов. Она сама была холоднее смерти. Я потянул себя вверх. Правая рука помогала, упираясь в пол. Мои ноги волочились позади, как бесполезный груз. Мешок с мясом. Но мне было плевать.

Я взобрался на край стола. Вернее, на грудь этой твари. Она была огромной. Чёрной. Внутри пульсировало что-то огромное, размером с баскетбольный мяч. Сердце Массы. Ядро, где прятался осколок. Система внезапно ожила, выплёвывая данные:

ОБНАРУЖЕНО ЯДРО СУЩНОСТИ

КЛАСС: НЕИЗВЕСТЕН

СОДЕРЖИМОЕ: ФРАГМЕНТ АНОМАЛИИ

ДОСТУП ОТКРЫТ

Я занёс левую руку. Свою кувалду. Свой персональный косторез.

— Вскрытие, — процедил я, глядя в эту пульсирующую тьму. — Начали.

Удар. Кулак пробил обсидиановую корку, как кастет пробивает фанеру. Хруст, чавканье, брызги чёрной жижи. Тварь подо мной вздрогнула и издала звук, похожий на вой сирены. Моя рука провалилась внутрь по локоть. Жар. Невыносимый жар. И что-то склизкое, пульсирующее под пальцами.

Я нащупал ядро. Оно было гладким, упругим. И оно защищалось. Вокруг ядра формировалась мембрана. Плотная, морщинистая, пронизанная кровеносными сосудами. Я потянул её на себя, пытаясь разорвать.

Система перед глазами вдруг мигнула. Сбросила настройки. И включила максимальное увеличение. Визуализацию в реальном времени. То, что я увидел, заставило мою левую руку замереть.

Мембрана, обволакивающая ядро осколка, была не просто органикой. Она имела структуру. Чёткую, сложную, невозможную структуру. Борозды. Извилины. Сильвиева борозда, разделяющая височную и лобную доли. Центральная борозда. Всё на месте. Всё как в учебнике анатомии. Это был мозг. Человеческий мозг.

Но не просто человеческий. Я знал этот мозг. Я знал каждую его борозду, каждый рубец, каждую крошечную кальцификацию, оставшуюся после микроинсульта в две тысячи пятнадцатом. Я изучал его МРТ сотни раз. Я смотрел на него сквозь стекло операционной, когда нейрохирурги боролись за его жизнь. И я плакал на его похоронах.

Система умолкла. Абсолютно. Ни единого символа. Ни единого алерта. Только тишина, которая была оглушительнее любого взрыва.

Моя рука, моя проклятая, мёртвая рука, сжимающая мозг моего отца, не двигалась. Я не мог сжать пальцы. Не мог разорвать эту мембрану. Я застыл, парализованный шоком, который был в сто раз сильнее боли от перерезанных нервов.

— Нет, — прошептал я. — Это иллюзия. Это морок. Как змеи Анастасии. Как мама Лёхи. Ты лжёшь, тварь. Мой отец мёртв. Он умер три года назад.

Но мембрана пульсировала под моими пальцами. Тёплая. Живая. Сосуды снабжали её кровью — чёрной, аномальной кровью, но кровью. Я чувствовал её сокращения. Мыслительные импульсы. Это был он.

Ремни, которые безвольно висели по краям стола, вдруг ожили. Они не попытались меня связать. Они обвились вокруг моей левой руки, нежно, почти ласково. Как объятия.

И тогда из глубин этого чёрного, пульсирующего мозга, прямо мне в сознание, ударил голос. Не синтетический гул из белого шума. Не искажённый хрип Вики. Родной. Тёплый, с лёгкой хрипотцой, который всегда успокаивал меня после тяжёлых смен. Голос, который говорил мне: «Сынок, ты спасаешь жизни, не забывай спасать и свою».

«Ты не убьёшь отца, Саша?»

Я смотрел на мозг. На то, как он слабо светится в моих руках. Боль в теле исчезла. Исчезло всё. Был только этот голос и этот свет. И я понял, что проиграл. Мои пальцы разжались.

Глава 28

Психологический некроз

Знаете, в чём главная загвоздка когнитивно-поведенческой терапии? Она требует наличия хоть какого-то адекватного пациента. Ну, то есть человека, который в состоянии отличить реальность от собственных бредовых конструкций. А когда на кушетке лежит гигантский пульсирующий мозг твоего папочки, который на самом деле не папочка, а кусок ходячего проклятия… Тут, как говорится, классическая методика дает сбой.

Мои пальцы сжимали тёплую, пульсирующую плоть. Серое вещество под скользкой оболочкой вздрагивало, посылая в мою левую руку волны чужой, тошнотворной нежности. Ремни, свисающие с обсидианового стола, ласково поглаживали моё предплечье, словно успокаивая: «Тише, сынок, всё хорошо, папа рядом». Бред. Настоящий, клинический, непробиваемый бред.

Но вот что забавно. Мой мозг — тот самый, что три года оплакивал мёртвого отца, — вдруг включил режим хирургического анализа. Холодный, циничный, въедливый. Тот самый, который позволяет мне резать людей, не падая в обморок.

Десять лет. Мы не общались десять лет. До его смерти. Я ушел из дома, когда мне было двадцать. Хлопнул дверью, пожелал ему провалиться в аду вместе с его домашним тиранством, и исчез. Три года назад мне позвонили из морга. Инсульт. Одинокая конура на окраине. Ни друзей, ни родных, кроме меня. Я организовал похороны, стоял у гроба с каменным лицом, даже не уронив слезинки. И жил с этим дальше. С лёгким, но въедливым чувством вины, которое грызло меня изнутри, как медленная, хроническая язва.

И сейчас, примечательно, что именно эту язву проклятие решило разодрать до артерий.

— Ловко, — хрипло сказал я, глядя на пульсирующую кору. Мой голос в этой кромешной тьме звучал жалко, но твёрдо. — Очень, очень ловко. Психологический некроз в чистом виде. Пока моя левая рука покрывается чёрной пакостью, моя психика должна сгнить изнутри. Отличный план. Двухконтурная атака.