Проклятый Врач. Том I (СИ), стр. 72

«Я — твоя новая система, доктор».

Стол дрогнул. Ремни, как живые змеи, метнулись вниз.

«Ложись».

Я закрыл глаза. А ремни уже касались моих рук, готовые затянуться навечно.

Глава 27

Асимптоматическое течение

Ремни. Грубая, пахнущая дубленой кожей и чем-то еще, чем-то древним, вроде старой крови, перемешанной с пылью, лента скользнула по моему запястью. Замок щелкнул. Звук был сухой, окончательный. Как крышка гроба. И, что характерно, я даже не дёрнулся. Знаете почему? Потому что каждая чёрная игла, воткнувшаяся в моё тело, пульсировала.

Они не просто торчали в мясе, как занозы. Кто-то или что-то пыталось переписать мою нервную систему, влезть в мою личную операционную грязными ногами и начать командовать парадом. Интеграция, которую так нежно называла система, рвалась наружу. Масса хотела меня сожрать, переварить и выплюнуть уже в виде чего-то удобоваримого для этого безумного мира.

На первый взгляд, положение было аховым. Лежу на спине, пригвождённый к полу чужого реанимационного зала, надо мной нависает жуткий обсидиановый стол с ремнями, а в голове звучит голос, который представляется моей новой операционной системой. Бред? Ещё какой. Но я давно перестал доверять реальности. Реальность — это та сука, которая обещает тебе пенсионную реформу, а вместо этого впаривает зомби-апокалипсис со встроенным таймером.

Левая рука, мёртвая, каменная, с осколком «Слива» внутри, не слушалась. Иглы прошили и её, намертво зафиксировав предплечье. Правая рука была прижата ремнём. Оставалась только голова. Ну и внутренний голос, который, вопреки всему, продолжал отвратительно шутить.

«Ложись», — скомандовал голос из тьмы.

— И не подумаю, — просипел я, пытаясь разорвать ремень. Бесполезно. Кожа была толстой, как на сиденьях старых «Волг». — У меня аллергия на некрофильские эксперименты. И вообще, где лицензия? Я буду жаловаться в Росздравнадзор.

Голос не оценил юмора. Стол дрогнул и начал опускаться. Медленно, с влажным чавканьем. Эта хрень была живой. Обсидиановые края напоминали рёбра, между ними пульсировала тёмная масса. Мне предстояло стать содержимым этого саркофага. Начинкой для мясного пирога.

Система перед глазами висела мёртвой плашкой. Никаких подсказок. Никаких таймеров. Только тупая надпись:

«КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА. ПЕРЕЗАГРУЗКА НЕВОЗМОЖНА».

Спасибо, ребята. Очень информативно. Просто великолепная техподдержка. Позвоните позже, все операторы заняты спасением собственной шкуры.

Я почувствовал, как немеют ноги. Это было страшное, выворачивающее онемение. Не то, которое бывает, когда отсидишь ногу, а холодное, чужое отсутствие. Словно кто-то выдернул вилку из розетки. Мои пальцы на ногах больше не были моими. Они стали чужими. Дальше — колени. Бёдра. Масса ползла вверх, перехватывая управление моим телом, как хакер, ломающий сервер больницы.

В голове всплыла Лиза. Странно, да? В момент, когда тебя готовятся препарировать заживо, думать о медсестре с глазами цвета грозового неба. Но я думал. О том, как она молча положила эластичный бинт на стол. Как её пальцы пахли антисептиком. Как она смотрела на меня, когда я вшивал чужое сердце бродяге. Без отвращения. Без страха. С каким-то странным, обречённым пониманием. Если я сейчас сдохну, она даже не узнает, где мой труп. И это, черт возьми, бесило больше, чем собственная парализация.

А потом я подумал о Свете. С её вишнёвыми пирожками. Господи, какие же нелепые люди. Она сейчас, наверное, сидит в ординаторской, укутавшись в плед, и молится за душу доктора Кима. А Анастасия? Эта бы точно попросила привязать её к столу рядом. У неё, похоже, фетиши на почве медицинской этики.

Нога больше не двигалась. Вообще. Я попытался пошевелить пальцем — ноль реакции. Нервные окончания сдавливались, переписывались, покрывались чёрной плесенью чужой воли.

— Нет, — сказал я вслух. Голос был слабым, как писк комара в симфоническом оркестре. — Это мои ноги. Я на них ходил. Я на них стоял. И я не собираюсь отдавать их какой-то паранормальной шелупони.

Что делает хирург, когда видит некроз? Отсекает. Радикально. Без сантиментов. Если конечность гниёт, её удаляют, чтобы спасти жизнь. Инструкция проста. Другое дело, что обычно мы режем пациентов, а не самих себя. И уж точно не собственными руками, в прямом смысле слова сотканными из тьмы.

Мне нужно было Видение. Тот самый интерфейс, который показывал мне аномалии, сосуды, пульсацию проклятой энергии. Я закрыл глаза. Сфокусировался. Система висела ошибкой, но я ведь был частью системы, не так ли? Моя кровь, мой мозг, мой мутировавший мозг — это тоже железо. Пусть глючное, но моё.

— Давай, сука, — прорычал я, сжимая зубы так, что зубной скрежет отдался в черепе. — Включайся. Я приказываю. Я твой носитель. Работай!

Мир перед закрытыми глазами взорвался красным. Боль ударила под череп, словно кто-то вогнал мне в виски две раскалённые спицы. Но интерфейс моргнул. Сначала мутно, как старый телевизор с антенной, поймавшей помехи. А потом резко, чётко, в ультразвуке и флюоресценции.

Я увидел себя изнутри. Весь. Каждую вену, каждый нерв, каждый мышечный волокон. И я увидел их. Чёрные нити, которые тянулись от игл, вонзившихся в живот и бедра. Они не просто торчали. Они вплетались. Как паразиты. Как микроскопические корни, вгрызающиеся в миелиновую оболочку нервов. Они обвивали мой седалищный нерв, поднимались к поясничному сплетению. Если они доберутся до спинного мозга — всё. Я стану пассажиром в собственном теле. А за руль сядет Масса.

Стол надо мной опустился ещё на несколько сантиметров. Я чувствовал его холодное дыхание на лице. Запах формалина и чего-то сладкого, приторного, как гниющая слива. Осколок в моей руке пульсировал в такт этому запаху. Родственные души, хреновы.

Времени не было. Совсем. Окно в ноль целых хрен десятых секунды.

Я открыл глаза. Система работала, подсвечивая мне цель. Чёрные нити у меня в животе и паху. Основные узлы. Если я их перережу, сигнал сверху не пойдёт. Но перережу я заодно и собственную иннервацию. Навсегда.

Самопомощь при проникающих ранениях. Шаг первый: остановить кровотечение. Шаг второй: не умереть от шока. Шаг третий: если заражена нижняя часть тела — отрезать её от верхней. Асимптоматическое течение, мать вашу. Я не буду чувствовать боли от перерезанных нервов, потому что нервы уже мертвы от чужого вмешательства. Ирония судьбы, которую я бы оценил, если бы не задыхался от ужаса.

Левая рука. Моя чёрная, проклятая рука. Она была прибита иглой к полу. Но игла проходила через предплечье, не задевая суставы. Пальцы работали. Едва-едва, но работали. Я потянулся. Мышцы плеча взвыли, кожа на запястье натянулась до предела, едва не лопнув. Ремень на правой руке ослаблен не был. Я дотянулся левой рукой до собственного живота.

Чёрные когти блеснули в тусклом свете умирающего интерфейса.

— Прости, дружище, — прошептал я своим ногам. — Мы с вами пробегали своё.

И я вонзил пальцы себе в плоть.

Никакой анестезии. Никакого наркоза. Только скальпель из моей собственной мутировавшей кости и абсолютная, ледяная решимость человека, которому нечего терять, кроме парализованных ног. Я резал себя. Грубо. На живую. Разрывая кожу, фасции, мышцы. Кровь хлынула сразу — тёмная, густая, смешанная с зелёным свечением аномалии. Я не видел этого обычным зрением. Я видел это в спектре Видения.

Чёрная нить, обвивающая поясничное сплетение. Толстая, пульсирующая, как червь. Я подцепил её когтем. Дёрнул.

Мир взорвался.

Боль была такой, что я даже не закричал. Просто перестал дышать. Мои лёгкие спазмировались, сердце пропустило удар, а в глазах вспыхнула ослепительно-белая вспышка. Это было похоже на то, как если бы мне вылили в позвоночник расплавленный свинец, а затем добавили туда ведро жидкого азота. Я резал собственные нервы. Нервы, которые уже тридцать лет передавали сигналы от мозга к пальцам ног. Нервы, которые помнили тепло летнего асфальта и холод зимних ботинок. Я отрубал себя по пояс.