Проклятый Врач. Том I (СИ), стр. 67

— Дима подождёт, — я скривился, пытаясь пошевелить левым плечом. Чёрная рука дернулась, но кисть так и осталась каменной. — У меня сейчас другие проблемы. Например, как жить с такой внешностью. Я же похож на статую Командора, которого перед установкой макнули в дёготь.

— А ты надень перчатку, — предложил Лёха с практичной непосредственностью. — Длинную, как у Фредди Крюгера, только без лезвий. Или скажи, что обморозил руку, когда чинил машину. На дурака и так прокатит.

Разговор прервал осторожный стук в дверь. Лёха вздрогнул, как нашаливший школьник, и метнул на меня панический взгляд. Я спрятал левую руку за спину — движение вышло дёрганым, неестественным, но хотя бы рука не болталась перед глазами.

— Да! — крикнул Лёха.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Светы. Её огромные глаза блестели, а на щеках играл предательский румянец. В руках она сжимала поднос, накрытый чистой салфеткой.

— Александр Сергеевич… — она пропела моё имя так, словно это была ария из оперетты. — Я тут принесла вам завтрак! Оладушки с яблоками и сметаной. Вы же не ели ничего! Вам надо восстанавливать силы после… ну, после вчерашнего!

Она скользнула в кабинет, грациозно обогнула Лёху и поставила поднос на стол передо мной. Запах горячих оладий ударил в нос, и мой желудок, который, казалось, уже переварил сам себя, жалобно сжался.

— Светик, — я попытался выдавить улыбку, но мышцы лица слушались так себе. — Ты ангел. Только я сейчас не очень голоден.

— Глупости! — она всплеснула руками, и её халат распахнулся, обнажив слишком глубокое декольте для утреннего дежурства. — Вы же бледный, как стена! И потеете! Вам нужно кушать, иначе вы свалитесь, и кто тогда будет нас спасать?

Она подошла слишком близко. Её духи — тяжёлый, приторный запах жасмина — забили лёгкие. Света потянулась ко мне, видимо, собираясь поправить ворот моего халата, и её пальцы скользнули по моему левому плечу.

То, что произошло дальше, я не планировал. Моё тело среагировало раньше, чем мозг. Лёгкий, едва уловимый звук — будто кто-то провёл ногтем по стеклу. Моя мёртвая левая рука, спрятанная за спиной, дёрнулась сама по себе. Не знаю, что это было — инстинкт осколка, защитная реакция проклятой ткани, или просто спазм, но из чёрных пальцев вырвалось что-то вроде тонкой, едва заметной чёрной иглы. Она чиркнула по краю стола, оставляя глубокую царапину на дереве.

Света отдёрнула руку, словно обжёгшись. Её глаза расширились.

— Ой! — она посмотрела на царапину, потом на меня. — Александр Сергеевич, у вас там… что-то упало?

— Нож, — быстро сказал Лёха, вскакивая с кресла и загораживая меня своим тощим телом. — Сань тут яблоко резал. Нож соскользнул. Неуклюжий, как пельмень.

Света подозрительно посмотрела на Лёху, потом на стол. Ножа, конечно, нигде не было. Но она лишь тряхнула головой, улыбнулась своей ослепительно-глупой улыбкой и поправила халат.

— Ну, будьте осторожнее! — она послала мне воздушный поцелуй и выскользнула за дверь, виляя бёдрами с энтузиазмом, от которого у меня заломило в висках.

Лёха обернулся ко мне. Его лицо было серым.

— Саня… — он говорил совсем тихо. — Твоя рука. Она только что что-то выстрелила?

— Я знаю, Лёха, — я медленно вытащил левую руку из-за спины. Чёрные пальцы чуть подрагивали, как будто кожа под ними была живой. — Она теперь с прибамбасами. Видимо, осколок «Слива» решил, что мне нужен встроенный арсенал. Только вот выглядит это хреново. И контролируется… скажем так, через раз.

— То есть, если тебе приснится кошмар, ты можешь во сне пристрелить кого-нибудь пальцем? — Лёха сглотнул.

— Не пристрелить. Но покалечить — запросто. Мне нужно её замаскировать. Пока кто-нибудь из персонала не увидел и не вызвал экзорциста.

Лёха кивнул, нервно кусая губы. Он явно прикидывал, не стоит ли ему уволиться прямо сейчас, пока дверь ещё открыта. Но потом посмотрел мне в глаза — в эти мои мёртвые, красные от лопнувших сосудов глаза — и вздохнул.

— Ладно. Я принесу тебе бинт. И перчатку. Сказки про обморожение катят только до момента, когда кто-то случайно дотронется до твоей клешни. Она же холодная, как ледышка.

— Я знаю, — повторил я, глядя на чёрный узор на своей коже. Оружие. Система назвала это оружием. Но пока это оружие больше походило на бомбу с часовым механизмом, прилепленную к моему телу изолентой.

Лёха ушёл, а я остался один на один со своими мыслями и остывшими оладьями. Есть не хотелось. Хотелось выпить. Или уснуть. Или, что ещё лучше, проснуться в две тысячи восемнадцатом, когда самой большой проблемой в моей жизни был пустой сейф Дмитрия и похмелье после корпоратива.

Но чуда не случилось. Я — сосуд. Моя рука — кусок ходячего проклятия. А где-то там, в реанимации, живёт бродяга с чужим сердцем, которое я вшил ему нитями из тьмы. Жизнь, как говорится, удалась. Осталось только решить, что делать с Димой. Украсть донорское сердце — это не премию из кассы взаимопомощи взять. Это статья. И Дмитрий Борисович, мой любимый совладелец, явно уже точит зубы.

Дверь ординаторской снова открылась. На этот раз без стука.

Я дёрнулся, пряча руку под халат, но это была не Света и не Лёха. Это была Лиза.

Она вошла тихо, закрыв за собой дверь. Выглядела она уставшей: тёмные круги под глазами, губы кусаны, волосы стянуты в небрежный хвост. Но её взгляд… её взгляд был острым, как скальпель. Она посмотрела на меня, потом на стол с оладьями, потом на глубокую царапину, которую оставил мой чёрный коготь.

Я замер, чувствуя себя нашкодившим подростком. Лиза знала. Она видела мою кровь. Она видела, как я плету паутину из вен. Она была моей сообщницей, моим свидетелем и, видимо, моим надзирателем.

— Как ты? — спросила она ровно, без тени той истерики, что была вчера. Голос сухой, профессиональный.

— Живой, — я пожал плечами, стараясь не шевелить левой рукой. — Пульс есть. Давление, наверное, как у космонавта.

Лиза подошла ближе. Села на стул, который только что занимал Лёха. Её глаза скользнули по моему лицу, по груди, и остановились на том месте, где под белой тканью халата угадывалось неестественно твёрдое и неподвижное предплечье.

Её микромимика выдаёт её с головой. Она знает. Она всё знает. Крошечная морщинка между бровей, лёгкое подёргивание уголка губ. Она видит, что я прячу руку. Она помнит, какой она была вчера — чёрной, с пульсирующей тьмой. И она понимает, что сегодня хуже.

Но Лиза не стала задавать вопросов. Она не стала кричать, плакать или требовать, чтобы я показал ей свою гниющую конечность. Она просто смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором мешались страх, усталость и что-то ещё. Что-то похожее на отчаянную, слепую преданность.

Потом она молча полезла в карман своего медицинского халата. Достала оттуда что-то серое, плотное, скрученное в рулон. И положила это на стол передо мной.

Эластичный бинт. Широкий, крепкий, такой, каким бинтуют ноги при варикозе или фиксируют суставы после травм.

Я посмотрел на бинт. Потом на неё.

Лиза не отвела взгляд. Она чуть кивнула, словно говоря: «Делай то, что должен. Но скрой это от других».

Она встала. Провела рукой по моим волосам — коротко, почти по-братски. Её пальцы были прохладными и пахли антисептиком. А потом она просто развернулась и вышла. Без слов. Без прощаний.

Я сидел, глядя на серый рулон бинта. Вот она, наша любовь. Не страстные признания, не романтика при свечах. Эластичный бинт на столе ординаторской. И это, черт возьми, было куда больше, чем я заслуживал.

Лёха вернулся через пять минут. В руках он нёс длинную кожаную перчатку — видимо, стащил из гардероба какой-нибудь богатой пациентки, и рулон широкого пластыря.

— Держи, — он бросил перчатку мне на колени. — Это из палаты Смирновой. Ей уже не нужно, она вчера выписалась. А перчатка дорогая, итальянская. Тебе пойдёт.

— Я не женщина, Лёх, — я хмыкнул, разматывая эластичный бинт, который оставила Лиза.

— После того, как ты вчера родил бродяге новое сердце, твой пол вообще под вопросом, — парировал он, наблюдая, как я неуклюже обматываю чёрную, ледяную руку серой тканью. — Слушай, а ты её чувствуешь? Вообще?