Проклятый Врач. Том I (СИ), стр. 66

Боль ударила раньше, чем я успел понять, что происходит. Это было не просто больно. Это было так, словно мне в руку залили жидкий азот, смешанный с кислотой и битым стеклом. Чёрная субстанция вгрызалась в мою кожу. Она находила поры, царапины, проколы от игл, и лезла внутрь.

Мои вены! Она искала мои вены!

Я заорал. Не смог сдержаться. Боль рвала сознание на куски. Я попытался стряхнуть эту дрянь, ударил рукой о каталку, но жижа уже была внутри. Она текла по моим венам вверх. От запястья к локтю. От локтя к плечу.

Я видел это. Сквозь кожу. Чёрный сгусток, похожий на змею, полз по моей руке, расталкивая мою собственную, уже не первую свежесть, кровь.

— Саша! — Лиза закричала, бросаясь ко мне.

— Не трогай! — я отшвырнул её правой рукой. — Назад! Всем назад!

Система перед глазами сошла с ума. Иероглифы, красные ошибки, критические предупреждения — всё слилось в одну пульсирующую кашу.

Моё зрение начало пропадать. Серая пелена затянула мир, превращая лица коллег в размытые пятна. Боль в плече стала невыносимой, словно кто-то медленно выкручивал мне руку из сустава.

Я упал на колени. Хватая ртом воздух. Чувствуя, как чужая воля вползает в моё тело. Как она заполняет собой пустоты, оставленные моим разумом.

Последнее, что я услышал, прежде чем мир окончательно погрузился во тьму — это отчаянный, сорванный крик Лёхи.

— Саша, твоя рука!

И тишина. Густая, абсолютная, в которой я растворился без остатка.

Глава 24

Цена спасения

Очнулся я от того, что кто-то настойчиво тыкал мне в лицо чем-то мокрым и холодным. Первой мыслью было: всё, умер, и патологоанатом Петрович уже начал привычный обряд омовения. Но потом до меня дошло, что мокрое и холодное — это просто полотенце. А вот тыкает мне им в щёку не Петрович, а Лёха. Его рожа маячила прямо надо мной, бледная и окосевшая, словно он только что выиграл в лотерею, но призом оказались бесплатные путёвки на урановые рудники.

— Сань! Сашка! — шептал он надрывно, тыча полотенцем мне в лоб. — Ты живой, да? Скажи что живой, а то я сейчас вообще с ума сойду!

Я с трудом разлепил веки. Глаза резануло светом, в горле першило, словно я наглотался стекловаты. Вокруг была родная ординаторская. Потолок, мухой ползающий по лампе. Запах дезинфекции, старого кофе и чего-то ещё. Этим «чего-то» был я, если быть точным. От меня несло жжёной резиной, кровью и почему-то сладковатой гнилью. Аромат, скажу я вам, ещё тот. Для парфюмерного магазина не подойдёт, а вот для морга — в самый раз.

— Лёха, — мой голос звучал так, будто я проглотил наждачку. — Убери полотенце. Иначе я тебя им придушу.

Он отскочил, как ошпаренный, выронив мокрую тряпку мне на грудь. Я поморщился, пытаясь сесть. Тело слушалось с трудом, правый бок ныл, в голове гудел вязкий туман. Но самое главное — слева, от локтя до кончиков пальцев, я не чувствовал вообще ничего. Абсолютно. Как будто левой руки у меня попросту не существовало.

Медленно, очень медленно, я повернул голову и посмотрел вниз.

Ну, допустим, рука никуда не делась. Вот она. На месте. Вот только теперь она выглядела так, словно я стащил её с выставочного экспоната из кунсткамеры имени Кунста. Кожа на предплечье стала матово-чёрной. Не тёмной, не багровой, а именно угольно-чёрной, словно мне под эпидермис накачали жидкий тушь. Текстура тоже изменилась: плоть казалась плотной, литой, и при этом холодной, как булыжник в январе. И вены… чёрные паутинки, которые раньше ползли от запястья, теперь сливались в сплошной узор, покрывающий всю кисть.

Пошевелить этим куском мракобесия я не мог. Ни на миллиметр. Пальцы застыли полусогнутыми, напоминая когтистую лапу какого-то ископаемого ящера.

Система перед глазами, которая вчера сходила с ума от иероглифов, теперь висела тихой, спокойной плашкой. И написано на ней было следующее:

ОСКОЛОК КЛАССА «СЛИВА»

ИНТЕГРАЦИЯ: 45%

ФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ КОНЕЧНОСТИ ЗАМЕНЕНА ПРОКЛЯТОЙ ТКАНЬЮ

СТАТУС: ОРУЖИЕ / МЁРТВЫЙ ГРУЗ

«Слива»? Серьёзно? Я чуть не расхохотался, но вовремя прикусил язык. Из всех возможных названий для древнего артефакта, который переписал мою ДНК и превратил руку в ходячий некроз, система выбрала «Сливу»? Что это вообще значит? Моя рука теперь взрывается, если на неё наступить? Или она просто гниёт, как перезрелый фрукт?

— Сань, ты чего пялишься на свою клешню? — Лёха осторожно подошёл ближе, протягивая мне стакан с водой. Его руки заметно дрожали, вода плескалась через край. — Пей. Ты вчера… того… концы почти отдал.

Я взял стакан правой, живой рукой. Глотнул. Вода была тёплой и противной, но горло прочистила. Левая рука при этом безвольно лежала на коленях, как чужая деталь конструктора, которую забыли прикрутить.

— Как бродяга? — спросил я, отбрасывая пустой стакан на кушетку. Голос окреп, и это уже было хорошо.

Лёха нервно хихикнул. Звучало это так, будто он с трудом сдерживает истерику.

— Бродяга… бродяга — это отдельная песня, Саш. Я, конечно, повидал всякого. И аппендицит у беременных, и вилку в глазнице, и даже как Дима Борисович однажды подавился канапе с икрой. Но чтобы человек без сердца, с третьей отрицательной группой, принял донорский орган на коленке, без иммунодепрессантов, и при этом его тело не отторгло этот кусок мяса в ту же секунду… Это не медицина, Саня. Это хренов мистицизм!

Он начал ходить по ординаторской из угла в угол. Его кроссовки противно скрипели по линолеуму. Лёха взъерошил волосы так, что они встали дыбом, и уставился на меня дикими глазами.

— Я смотрел мониторинг. У него стабильный синусовый ритм! Шестьдесят два удара в минуту! Аорта держит! Кровь… ну, красная, густая, но нормальная! Ты мне объясни, как⁈ Как сердце, которое должно было разорваться от тканевого конфликта, прижилось в грудной клетке алкаша, которого мы соскребли с асфальта⁈

Я устало откинулся на спинку дивана. Как объяснить Лёхе, что моя чёрная плазма — это универсальный растворитель? Что «Слива», поселившаяся в моей руке, переписывает не только мой код, но и код тех, в кого я ввожу свою дрянь? Я не просто пересадил сердце. Я заставил организм бродяги принять его, скрепив сосуды нитями из собственной мутировавшей плоти. Чудо? Безусловно. Только вот за каждое чудо в нашем мире приходится платить, и курс обмена тут просто грабительский.

— Лёха, — я вздохнул, глядя на потолок. — В хирургии есть такое понятие: показания к операции по жизненным. Когда пациент на столе умирает, тебе плевать на группу крови, на совместимость и на протоколы Минздрава. Ты берёшь то, что есть, и вшиваешь. Потому что мёртвому аллергия уже не грозит. Понимаешь? Я сделал то, что должен был. А как оно работает — вопрос к вселенной. Пусть она разбирается.

— Но ведь это сердце было для кого-то! — не унимался Лёха, хотя в его голосе уже звучало не возмущение, а скорее привычное смирение перед моим безумием. — Его из области везли! Для какого-нибудь чиновника или ребёнка…

— Для чиннуши, — перебил я. — Выписка из кардиоцентра: мужик, пятьдесят пять лет лет, гипертрофическая кардиомиопатия. Ждёт пересадку уже девять месяцев.

Лёха замер. Его челюсть отвисла.

— Откуда ты…

— Я читал журнал донорства, пока ждал, пока ты притащишь бокс, — я потёр переносицу правой рукой. Голова раскалывалась. — Но тот мужик сейчас в реанимации на искусственном кровообращении. У него есть время. У бродяги времени не было. Секунды. Я выбрал того, кто умирал прямо сейчас. Хочешь меня за это судить? Становись в очередь. Она начинается в прокуратуре и заканчивается на том свете.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Лёха стоял, опустив плечи, и смотрел на меня с какой-то новой, грустной покорностью. Он понимал. Врач врача поймёт. Мы часто делаем выбор, который потом будет сниться нам в кошмарах, потому что альтернатива — хладнокровное убийство под видом «протокола».

— Ладно, — Лёха наконец выдохнул, падая в кресло. — Чудо-бродяга в реанимации, под охраной. Паша дежурит, пьёт валерьянку стаканами. Я ему сказал, что у нас была экспериментальная методика терапии стволовыми клетками. Он, кажется, поверил. Или просто свихнулся и теперь верит во всё, что угодно. А вот с Димой будет сложнее. Он уже кинулся искать пропавшее сердце.