Проклятый Врач. Том I (СИ), стр. 45

— Время вышло, Александр Сергеевич, — повторила она. — Выбирай.

Мой мозг, натренированный годами хирургической практики, в долю секунды выдал единственно верный алгоритм действий.

Бой? Смешно. Я видел, как она регенерирует.

Убегать? Она быстрее.

Уговаривать? Это даже не смешно.

Оставался один вариант. Тот самый, который мы применяем, когда пациент умирает на операционном столе и некогда думать о красоте разреза: резать криво, но быстро, лишь бы спасти жизнь.

Я не отдёрнулся. На первый взгляд, я даже подался вперёд, словно принимая её прикосновение. А потом моя правая рука резко потянулась к стойке с оборудованием. Там, на алюминиевой палке, висел мешок Амбу и кислородный шланг, который ещё пар минут назад шипел, накачивая лёгкие этой психопатки.

Секунда… Рывок… Я дёрнул шланг на себя, вырывая его из стены. И из шланга со свистом и под давлением, «полетела» чистого кислорода! И самое главное, прямо в лицо этой чокнутой барышне!

Надо отдать должное моей задумки: эффект был моментальным. Вы когда-нибудь видели, как реагирует огонь на огнетушитель? Вот примерно так же. Зелёное свечение, которое проступало сквозь поры её кожи, дрогнуло и резко потухло. Она зашаталась, инстинктивно закрывая лицо руками, и издала звук, похожий на шипение утюга, которым водят по мокрой ткани!

— Кислород, милая, — процедил я, делая шаг в сторону и прижимаясь спиной к стене, чтобы она не могла зажать меня в тиски. — Чистый кислородик для твоей анаэробной дряни! Ты давай, это… успокойся, дыши. Хотя нет, лучше не дыши!

Она взвыла. Стекло за её спиной пошло трещинами от одного лишь звукового резонанса. Но мне было плевать на стекло. Я рванул к двери, толкнул её плечом и вывалился в коридор, едва не сбив с ног бледного охранника, который так и не решился зайти внутрь.

— Закрывай! — заорал я, оборачиваясь.

Вика уже пришла в себя, но охранник, к его чести, оказался парнем реактивным. Дверь с лязгом захлопнулась, отсекая её от меня. Буквально через секунду из-за двери раздался глухой удар. Металл прогнулся, но выдержал.

— Сволочь! — прошипела она из-за двери, и голос её теперь звучал глухо, словно из-под воды. — Ты не сможешь вечно прятаться за железом, Доктор!

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на вмятину. А потом система, которая во время этого фарса висела в режиме глубокой жопы, вдруг мигнула.

ВНИМАНИЕ!

КОНФЛИКТ С АНОМАЛИЕЙ КЛАССА «ЧУМА» ПРЕКРАЩЕН

НОСИТЕЛЬ ИЗОЛИРОВАН

ПЕРЕРАСЧЕТ ШТРАФНЫХ САНКЦИЙ…

ОШИБКА.

НЕПОЛНАЯ НЕЙТРАЛИЗАЦИЯ.

ТАЙМЕР СМЕРТИ ОБНОВЛЕН: 15 ДНЕЙ 23 ЧАСА

Я моргнул. Потом ещё раз. Пятнадцать дней? Пятнадцать! Да я только что выторговал себе почти две недели жизни за баллон с кислородом и сломанную дверь! Правда, радоваться особо не приходилось.

Эйфория мгновенно улетучилась, когда я вспомнил её слова. 144 осколка. Дверь. «Тот, кто ждёт». Меня банально использовали в тёмную, как лабораторную мышь, которой дали кусочек сыра, чтобы она не сдохла до начала эксперимента.

— Александр Сергеевич… — охранник смотрел на меня глазами размером с блюдца. — Что… что там?

— Карантин, Сергей, — я выпрямился, поправляя халат. Голос не дрожал. Руки, впрочем, тоже. — Пациентка испытала побочный эффект от медикаментов. Агрессия. Она сейчас уснёт так что… никого сюда не пускай, понял?

— И даже, — она замялся. — Даже Дмитрия Борисовича?

— Его — особенно! — я поднял указательный палец, делая акцент на своих словах. — Главврачу можешь нос откусить, если попытается залезть туда!

Я развернулся и пошёл прочь. Ноги несли меня сами, а в голове крутилась лишь одна мысль: надо спать. Если я сейчас не отключусь, моё идиопатическое сердце просто остановится от перегруза.

Утро началось с того, что я возненавидел весь мир. В целом, это было моё обычное состояние по утрам, но сегодня оно достигло каких-то космических масштабов.

Будильник орал, как бешеный. Я нащупал его левой рукой, и он, кажется, от этого даже замолчал от шока. Ну, рука всё ещё была холодной…

Короче, будильник я выключил сегодня фирменным способом — швырнул в стену. У меня тупо не было сил открыть глаза, да и сделать что-то посерьезнее…

Тело гудело, словно по нему проехалась асфальтоукладочная машина. А потом вернулась боль в груди. Тупая, ноющая, словно кто-то положил мне за грудину кирпич и периодически нажимал на него.

Я разлепил один глаз. Таймер в углу зрения издевательски светился: «15 дней, 16 часов, 59 минут».

— Ну хоть так, — пробормотал я, поднимаясь с дивана.

Сделал пару шагов, подошёл к зеркалу. Отражение, надо сказать, всё ещё выглядело подозрительно свежо для человека, которого вчера пинали на крыше, а потом атаковала одержимая пациентка. Регенерация, мать её. Зато левая рука висела плетью и стыла, как туша из морозилки. Пришлось растереть её правой, наливая в «мясо» хоть каплю тепла.

Умылся, побрился и вот тут произошло страшное. Я уронил помазок. И не просто уронил, а пытался поймать его левой рукой. Пальцы не сработали. Они просто не отреагировали на сигнал мозга. Помазок шлёпнулся в раковину, а я уставился на свою конечность, как на чужую.

— Вот же дрянь, — процедил я. — Паркинсон в тридцать три. Прекрасно.

Переоделся, спрятал ледяную руку в глубокий карман халата и вышел в коридор. Первый, кого я встретил, был, разумеется, Лёха. Он шёл из стороны приёмного отделения с таким видом, будто только что разгадал шифр Целестинской пророчицы.

— Сань! — он расплылся в улыбке, но, присмотревшись, скис. — Ты чего такой помятый? Опять не спал? Хотя… не, — он видимо осёкся сразу, после того, как ляпнул привычную ему фразу. Ведь я выглядел нормально. Очень даже. — Бл… а не…

— Спал, Лёх. Просто снилось, что меня загрызла пациентка в реанимации. Вот и лицо, такое… обалдевшее!

— А, ну это классика, — хмыкнул он. — Слушай, а чё было вчера в твоей этой… карантинной зоне? Охрана говорит, крики, грохот. Дима аж пузом трясся, когда бегал.

— Бытовая ссора из-за капельницы, — в шутку отрезал я. — Ничего серьезного. Ты лучше скажи, кто там у меня сегодня?

Лёха посмотрел в планшет.

— Коробкина Марина, двадцать один год. Боль в правой подвздошной области. Подозрение на острый аппендицит. Направлена из приёмного покоя.

— Аппендицит, — повторил я, и внутри шевельнулось что-то похожее на облегчение. Обычная хирургия. Резать, шить, идти пить кофе. — Прекрасно. Пойду творить добро.

Я развернулся и почти столкнулся со Светой. Девушка шла, прижимая к груди какие-то папки, и, увидев меня, мгновенно залилась румянцем.

— Александр Сергеевич! — пискнула она. — Доброе утро! Я… я вам тут термос принесла! Чай с ромашкой! У вас голос хриплый, это полезно для связок!

«Когда Лиза увидит, что ты меня пытаешься подкармливать, она тебе все волосы повыдергивает… и жаль, ты ведь нормальная! Очень даже адеватна!»

Она сунула мне в руки термос, который был обмотан вязаной «одёжкой» с пингвинами, и упорхнула, оставив за собой шлейф ванили и неловкости.

Я посмотрел на термос.

Ну правда, что за детский сад? Хотел уже вернуть, но потом сделал глоток.

Горячо. Сладко. И вообще не важно, что чай с ромашкой напоминает варёный веник. Когда твоё тело превращается в конденсатор для информационного вируса, а по клинике бегают ходячие чумные бомбы, даже чай от влюблённой медсестры кажется неплохим утешением.

В ординаторской меня поджидала…

Отгадайте, кто⁈

Барабанная дробь…

Бамс-бамс-бамс!

Ну, разумеется. Лиза!

Девушка стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, словно я — нерешённое дифференциальное уравнение.

— Доброе утро, — выдал я стандартное, делая вид, что не замечаю её взгляда.

— Утро, — её голос был холоднее моей левой руки. — Саша, мы должны поговорить.

— Лиз, у меня приём. Аппендицит.