Проклятый Врач. Том I (СИ), стр. 3

Артём лежал и пялился на меня. Бледный, желтоватый, губы сухие. Кислородная канюля на носу, катетер в руке. Двадцать два года. Пацан, по сути.

— Мне страшно.

Я удивился: он был честен со мной, что являлось редкостью. Большинство пациентов говорят, как под копирку, мол: «я спокоен», «всё будет хорошо», а потом — бац! Пульс вдвое выше нормы и руки трясутся.

— Страх — это нормально, — сказал я, присаживаясь на край кровати. — Если бы ты не волновался, я бы забеспокоился. Но давай так: ты доверяешь мне?

Он быстро кивнул.

— Я проводил такие операции не один раз, и у меня ноль летальных исходов на панкреонекрозе. И если честно, я не собираюсь портить статистику из-за парня, который не позавтракал.

Артём слабо улыбнулся на мою шутку. Я положил руку ему на плечо — жест, который обычно не использую, но здесь он был уместен.

— Поверь, — продолжил я, понизив голос. — Через две недели ты будешь жаловаться на больничную еду. Всё будет хорошо. Я обещаю.

Артём нервно сглотнул и тут же кивнул. Я встал и направился к двери, но на пороге остановился.

— И да, — обернулся я, взглянув на цветы. — Пусть уберут это к чёрту. Тебе не букеты нужны, а чистый кислород. Скажешь медсёстрам: я распорядился.

Охранники молча проводили меня взглядами. В коридоре уже ждал Лёха, нервно постукивая пальцами по планшету.

— Команда готова, — сказал он. — Анестезиолог — Марина Игоревна, она сегодня на линии. Сестра… эта… твоя Лиза. Ну, ты понял.

— Понял-понял, — буркнул я, подавляя желание закатить глаза.

Лиза в операционной — это дополнительный источник напряжения. Она профессионал, спору нет, но её взгляды поверх маски могут отвлекать. Впрочем, выбирать не приходилось: остальные медсёстры оперблока были заняты на плановой холецистэктомии.

— Ладно, пошли. Нужно ещё раз взглянуть на КТ.

Панкреонекроз — это не просто диагноз. Это проблема! Да, конечно, я знал, с чего начинать. Но вот угадать, как себя поведёт орган во время операции, особенно такой, как поджелудочная… невозможно! Она любит преподносить сюрпризы, и, как показывала практика, обычно они хреновые.

Я зашёл в предоперационную, за стеклом которой подготавливался Лёха. Он проверял инструменты, лапароскопическую стойку Karl Storz, уже включил монитор 4K, осматривал инсуффлятор, электрокоагулятор, ультразвуковой диссектор.

Помнится мне, что Дима плакал, когда подписывал чек на закупку этого оборудования. Но именно благодаря этим устройствам сложные операции проходили гладко.

Коротко кивнул Лёше, посмотрел на Марину, анестезиолога. Она была единственным человеком в клинике, чьи шутки были похуже моих, и это кое-что говорило!

— Пациент молодой, двадцать два. Коморбидностей нет. Аллергия — пенициллин.

— Да мы и не планировали.

— Премедикация сорок минут назад, — продолжила отчёт Марина. — Индукция — пропофол, фентанил, мивакуриум.

— Отлично.

Артёма ввезли в операционную через пару секунд. Глаза были закатившимися, маска на лице.

— Не успел сосчитать до пяти, — тут же доложила Марина.

— Вот и славно, — кивнул я вошедшей Лизе.

Далее начался самый настоящий ритуал! Не суеверный, а рабочий.

Не стану описывать все подробности… в общем, закончил с «мойкой рук» и начал одеваться. Первым делом халат: сначала правая рука, потом левая. Вторым — перчатки, причём нельзя было касаться внешней поверхности. После — маска, которой нужно было закрыть нос, а затем перенести на подбородок.

Очки: протереть, надеть, проверить посадку. Каждый шаг из раза в раз один и тот же. Ничего не менялось. Всё строго по правилам.

Потому что в хирургии нет места спонтанности. Спонтанность — это когда ты забыл проверить свёртываемость, а пациент истекает кровью тебе на ботинки. Хреново звучит, правда?

— Лёха, обработка.

Обработкой был йодопирон. В общем, простыми словами, это коричневая жидкость с запахом, который я в своё время описывал студентам как «запах больницы, только в концентрированном виде».

К нему можно привыкнуть, как и к запаху хлорки. Сначала он тебя раздражает, первую неделю, а потом его просто не замечаешь.

Следующим шагом были простыни. Лёха накрыл пациента, оставив только открытый квадрат брюшной стенки: от мечевидного отростка до пупка.

И… началось.

Я взял в руки скальпель, десятку. Сделал первый разрез: десять миллиметров, чуть выше пупка. Добрался до подкожки, фасции… затем в ход пошёл троакар. Короткий щелчок — и игла прошла через апоневроз в брюшную полость.

Всё шло так, как надо было… но это пока.

— Лёша, — я поднял взгляд на помощника. — Давай инсуффляцию.

Ответом был, как и всегда, короткий кивок, после чего живот Артёма начал раздуваться, увеличивая тем самым рабочую площадь для следующего шага.

— Давление? — спросил я.

— Двенадцать, — ответила Лиза.

— Лёша, камеру.

Ввёл лапароскоп. На мониторе тут же появился жёлтый жирок сальника, блестящая брюшина, тёмно-бордовая печень.

— Дополнительные порты. Десять и пять.

Щелчок, а затем ещё один щелчок. Диссектор в левую руку, зажим в правую.

— Осмотр поджелудочной, — только было сказал я, как тут же понял… всё хреново!

«Твою же мать, — пронеслось в голове. — Это будет сложно…»

Поджелудочная была в ужасном состоянии! Головка и тело железы — чёрно-зелёные, с участками некроза, окружённые мутным серозным выпотом. Парапанкреатическая клетчатка пропитана экссудатом с запахом, который я чувствовал даже через лапароскопическую камеру. Гнилостный, сладковатый, тяжёлый. Желчный пузырь вздут. Стенки желудка гиперемированы.

— Саня… — голос Лёхи показался мне взволнованным. — Александр Сергеевич, это… хреново!

— Я вижу.

— Может быть, конверсию?

— Не спешим. Сейчас начну…

В общем, начал некрэктомию. Диссектором аккуратно разделял сращения, вырезая мёртвую ткань кусочек за кусочком. Работа была очень нудной… даже не знаю, с чем её сравнить…

Ах да! Как будто я заполнял налоговую декларацию! Только с более высокими ставками… И если я ошибался в декларации, то получал штраф и недовольный звонок от инспектора. В этом же случае всё было куда хуже. Не дай бог, сделаю что-то не так, начнется перитонит, сепсис — и смерть.

В таком деле нельзя было торопиться.

Я убирал ниточку за ниточкой, каждый чёрный кусок в ирригатор… и время тянулось мучительно медленно. Глаза начали уставать, ибо моё внимание было только на мониторе. Где я медленно, методично убирал мёртвую плоть.

Даже не слышал гула аппарата, отвлекаясь только на телодвижения остальных. Лиза постоянно щурилась, Марина учащенно дышала, а вот Лёха уже вовсю крутил башкой, разминая шею. Это был признак того, что он тупо устал стоять в одном положении.

И тут случилось кое-что хреновое.

— Саня, это… глянь! Хвост! — негромко выпалил Лёха. Но тоном, который обозначил, что увиденное мне не понравится.

Я остановился, перевёл камеру на хвост поджелудочной. На первый взгляд всё было в норме: мягкий, желтоватый, продольный. А вот дальше, в толще некротической ткани, находился какой-то объект.

Я остановил диссектор и начал рассматривать эту хрень, комментируя вслух:

— Вижу объект, чёрный. Форма неправильная, с острыми гранями, размером примерно восемь на пять миллиметров.

А вокруг него была мёртвая ткань. Некротическая, но уложенная не хаотично, как это должно было быть, а радиально. Лучами, расходящимися от центра объекта. Как волны от камня в воде. Только камень был не в воде, а в чужом теле, а волны были из мёртвой плоти.

«Это ненормально!»

— Чё это? — Лёха думал, что я ему сразу же отвечу.

Но ответа у меня не было!

— Может, фрагмент какой-то? — Лёха пытался найти рациональное объяснение. — Шрапнель, имплант…

— Шрапнель в хвосте поджелудочной? — его предположение было максимально глупым. — Имплант? Ты серьёзно⁈

— Ну не знаю я, Саша! Может, проглотил что-то?