Проклятый Врач. Том I (СИ), стр. 25

— Зинаида Павловна, — я взял флакон и сунул в карман халата. — Я восхищаюсь вашим профессионализмом.

— Иди отсюда, — она махнула рукой. — Пока я не передумала.

Я кивнул и вышел. Первый компонент в кармане. Осталось ещё два, с которыми не будет никаких проблем.

Было без пяти два. Я шёл по лестнице, потому что лифт в нашей клинике работал по принципу «вызвал — ждёшь, вызываешь снова — ждёшь ещё, кладёшь болт на ожидание и идёшь пешком». К тому же после двух кофе и нервотрёпки мне нужно было подвигаться. Левая рука в кармане халата щупала флакон и ампулы, убеждая меня в том, что я не сумасшедший, а просто… нет, всё-таки сумасшедший. В правой было моё доказательство.

В кабинете главврача собрались все, кто имел хоть какое-то отношение к лечению Фертмана или к моей «бригаде»: Козлов, личный врач Эдуарда Валерьевича, Алла Борисовна — жена Фертмана, Лёха и ещё пара «умов» из онкологии. Я вошёл последним.

Козлов смотрел на меня с нескрываемым презрением. Он сидел в кресле у окна, заложив ногу на ногу, и вертел в руках золотую ручку.

— Итак, — Дима откашлялся. — Мы здесь, чтобы обсудить план лечения Эдуарда Валерьевича Фертмана. Валентин Петрович, ваше слово.

Козлов поднялся и начал вещать. Он говорил долго, сыпал терминами, рисовал графики выживаемости, ссылался на международные исследования и заверял, что именно его лечение — единственный шанс для пациента.

В общем, когда этот старый хрен закончил, вроде как всем было понятно, кто победил. Но я не собирался терять ещё одного пациента, которого гнобило проклятие, а не известные заболевания.

— Спасибо, Валентин Петрович, — я встал и подошёл к столу главврача. — А теперь позвольте мне.

Я взял первую статью и начал вещать!

— Коллеги, в случае Эдуарда Валерьевича есть ряд нюансов. Во-первых, возраст! Ему, между прочим, уже шестьдесят три года!

— И⁈ — выпалил Козлов.

Чёт мне захотелось ответить ему в рифму. Используя известное слово, начинающееся на «х».

— Во-вторых, сопутствующая патология, — я проигнорировал вопрос Петровича. — И в-третьих… — я сделал паузу, обводя взглядом аудиторию, — результаты биопсии вызывают у меня вопросы.

— Какие ещё вопросы? — Козлов скривился, Дима прищурился и, как мне показалось, даже улыбнулся.

Ждал, собака такая, настоящего шоу!

— Смотрите, — я указал на показатель парапротеина, который был выведен на графике Козлова на экране. — Уровень белка высокий, но рост его замедлился за последние две недели. При классической миеломе мы бы увидели экспоненциальный рост. А здесь плато. Почему?

Козлов нахмурился, когда его «друзья» из онкологии удивленно переглянулись между собой. Лёха в открытую заулыбался. Он тоже, собака такая, ждал чего-то интересного!

— Это может быть связано с индивидуальной реакцией организма, — буркнул Козлов.

— Может, — кивнул я. — А может быть, мы имеем дело с солитарной плазмоцитомой с экстрамедуллярным распространением, которая локализована в костях и не отвечает на системную химию. И вместо того, чтобы убивать опухоль через кровь, мы можем убить её напрямую.

— Напрямую? — Козлов приподнял бровь.

— Именно!

Я начал зачитывать им о разработке Тель-Авивского университета. Пытаясь пояснить, что суть моего метода была простой. В общем, нужно было ввести пациенту смесь абсолютного этанола, локального вазоконстриктора и pH-модификатора прямо в литические очаги в костях.

Разумеется, мои слова вызвали бурную реакцию, но, дабы меня никто не перебивал, я продолжил пояснять, но уже на повышенных тонах. Мол, этанол вызывал бы мгновенный коагуляционный некроз опухолевых клеток, вазоконстриктор изолировал бы очаг, предотвращая системную утечку! Ну а сам модификатор должен был усилить проникновение препарата в ткань.

— … при этом здоровый костный мозг не затрагивается, потому что мы работаем прицельно, под контролем КТ.

Козлов слушал, и его лицо медленно менялось: от презрения к удивлению, от удивления к раздражению. Но, нужно было отдать ему должное, он меньше всех пытался меня перебить. Слушал до конца, и когда, наконец, я закрыл свой рот, он начал «тявкать»:

— Этанол? — он хмыкнул. — Вы серьёзно? Спирт в кость? Это же паллиативная мера при гемангиомах позвоночника! Ни одного клинического испытания на миеломе!

— Я не знаю, каким местом вы меня слушали, Валентин Петрович, — я улыбнулся. — Я ж только что вам зачитал статьи, что в Израиле уже провели вторую фазу испытаний на литических поражениях при множественной миеломе, резистентной к химиотерапии!

— На заборе тоже много что… — начал было он, но я его перебил:

— Я получил эти данные от коллеги из Тель-Авива, — я бессовестно врал! Осуждая сам себя, разумеется, за этот трёп. — Он прислал мне протокол по личной договорённости.

Козлов хотел что-то сказать, но его опередила жена Фертмана. Она сидела в углу кабинета, бледная, с красными глазами, и её голос дрожал:

— Валентин Петрович, а эта… израильская методика… она поможет?

Козлов замялся, и это уже было моей победой. Ведь он не мог сказать «нет», потому что не знал, что сказать. А также не мог сказать «да», потому что это означало бы признать мою правоту.

— Алла Борисовна, — он повернулся к ней, — я должен быть честен с вами. Это экспериментальный метод. Он не прошёл достаточной проверки. Я не могу гарантировать…

— А химиотерапия? — она перебила его. — Вы можете гарантировать, что химиотерапия поможет? Вы сами сказали, что шансы пятьдесят на пятьдесят!

Козлов промолчал, и в этот момент я понял, что всё — победа за мной! Вот больничное радио, конечно, охренеет от такой новости. Сам Козлов рвал и метал, говорил, что меня с говном сожрёт, а получается — хрена с два!

— Алла Борисовна, — я подошёл к ней. — Я могу гарантировать, что этот метод не навредит Эдуарду Валерьевичу. Этанол вводится локально, он не всасывается в кровь, а вазоконстриктор не даёт ему выйти за пределы очага. Если метод сработает, мы увидим улучшение уже через несколько часов.

Она посмотрела на меня, потом на Козлова, и приняла решение:

— Я хочу, чтобы Александр Сергеевич лечил моего мужа.

Козлов, конечно, понимал, что он проиграл, но, видимо, надеялся на здравый смысл жены Фермана — или на божью помощь. Старикан сжал кулаки так, что побелели костяшки. И мне на миг показалось, что сейчас будет драка.

Кто бы победил, я или Козлов? Ну, я бы поставил ставку на возраст, всё же я моложе, здоровее, да и, наверное, сильнее. Хотя слышал я как-то раз, что Козлов в своё время, в девяностые, рынки с цыганами гасил.

— Вы совершаете ошибку, — процедил он сквозь зубы.

— Это моё решение, — отрезала Алла.

Дима, который последний период моего монолога молчал, а в данный момент наворачивал круги по кабинету, вдруг остановился и заявил:

— Ну, раз пациент решил, то… Саша, ты уверен в том препарате?

— Более чем, — кивнул я.

— Хорошо, — Дима выдохнул. — Тогда готовьте КТ-операционную.

Операционная была подготовлена за рекордные сорок минут. Я попросил поставить аппарат КТ в режим прицельной биопсии, чтобы я мог видеть иглу в кости в реальном времени.

Лёха помогал мне с настройкой, Марина Игоревна готовила пациента к анестезии, а Козлов… Козлов просто стоял в углу и смотрел на меня с таким лицом, будто бы только что понюхал свежий подгузник.

Фертман лежал на столе, подключённый к мониторам. Его тело было неподвижным, лицо — расслабленным. Анестезия понадобилась общая, потому что вводить спирт в кость — это очень больно.

— Начали, — вскоре скомандовал я.

Я взял шприц с уже готовым коктейлем и подключил его к специальной интраоссальной игле, которую Лёха установил в позвоночник пациента. Игла вошла в тело Фертмана, прошла через мышцу, фасцию и остановилась в теле позвонка Th11 — одном из литических очагов.

— Начинаю введение, — сказал я вслух. — Вводим пять миллилитров… десять… пятнадцать.