За чертой (СИ), стр. 23

Филип, не отрываясь от магнитофона, усмехнулся:

— Нормально пугает. У нас сегодня два салаги спорили, сколько он духов лично положил.

— И сколько насчитали?

— Один говорил десять. Второй — что двадцать, просто не всех записали.

— Дебилы. — Покачал я головой.

— Курсанты, — поправил Филип. — Это почти одно и то же. Кстати. Ты то сам считал, Серый? Если честно?

— Да кто их считает? — Я только поморщился. — Если глаза в глаза, то, наверное, штук пять, а скольких из пулемёта… Десятка три — четыре наберётся, наверное.

Слухи вокруг меня плодились сами собой. Я почти ничего не рассказывал, но это только ухудшало ситуацию. Для курсантов я уже был кем-то вроде живой байки из Афгана. Причём не газетной, а настоящей. Они меня боялись, хотя и уважали.

Командование, наоборот, было мной довольно. Очень довольно. Это чувствовалось сразу. Начальник учебной части уже через неделю сказал прямо:

— Нам бы ещё пяток таких инструкторов — и я бы спокойно людей в Афган отправлял.

Командиры рот тоже быстро поняли, что курсанты после моих занятий начинают думать по-другому. Не по учебнику. Осторожнее. Жёстче. Реальнее. Я заставлял их не просто бегать по сопкам, а понимать, зачем они туда лезут.

Один раз я случайно услышал разговор в курилке возле учебного корпуса. Меня не заметили. За углом стояли несколько курсантов и двое сержантов.

— Да я тебе говорю, это тот самый Серёгин из Асадобада, — возбуждённо шептал один из курсантов. — Про него статья была после награждения. Нам на политзанятии её читали.

— Да, это он — Послышался другой голос — Наш ротный говорил, что его сам штаб округа сюда прикомандировал. Не через пересылку. Напрямую.

— А чего его обратно в Афган не отправят?

— Ранение тяжёлое.

Помолчали. Потом кто-то тихо сказал:

— Всё равно… Прикинь. Мы тут по учебке ползаем, а он реально там воевал.

— Да он почти легенда уже.

После этих слов я тихо отошёл от курилки. Слушать дальше не хотелось. Легендой я себя точно не чувствовал. В тот вечер я долго сидел за столом в кубрике и смотрел на чистый лист бумаги. Потом всё-таки достал ручку.

Писать Морозову было странно. Он был моим командиром, но всего лишь старшим лейтенантом. И пусть он сам предлагал мне свою помощь, только вот как он мог мне сейчас помочь? А ещё нужно было объяснять словами то, что самому объяснить было трудно. Я долго не мог начать, но потом выругался и написал, как есть, своими словами.

«Товарищ старший лейтенант, я жив. После госпиталя меня в отряд не пустили. ВВК ограничила по лёгкому. Сейчас нахожусь в Чирчике, временно прикомандирован к учебному полку. Работаю инструктором по тактике…»

Дальше пошло легче. Я написал про госпиталь. Про повторную комиссию через месяц. Про занятия с курсантами. Про то, как тренирую дыхание и пытаюсь привести себя в порядок. А потом написал главное:

«Если есть возможность, помогите вернуться в отряд. Понимаю, что не всё от вас зависит, но хотя бы узнать, есть ли шанс. В учебке оставаться не хочу».

На этих словах рука остановилась. Потом всё-таки дописал:

«Место моё в группе».

Звучало, наверное, слишком упрямо. Но по-другому я не мог. В конце приписал:

«Шаповалову передайте, чтобы пулемёт не угробил».

Запечатал письмо, написал номер полевой почты и долго крутил конверт в руках. Особо на помощь я не надеялся, против решений ВВК и округа один старший лейтенант мало что сделает. Но не написать я тоже не мог.

Утром отдал письмо в строевую часть вместе с остальной почтой. Капитан, принимавший конверты, глянул на адрес и усмехнулся:

— В Асадобад?

— Так точно.

— Ну, может, дойдёт.

Он бросил письмо в мешок полевой почты. А я пошёл на полигон. Там уже стоял взвод курсантов с автоматами, РД и такими лицами, будто их прямо сейчас поведут на расстрел. Они уже знали, как у меня проходят занятия.

Я оглядел склон, поправил ремень автомата и спокойно сказал:

— Сегодня учимся отходить из-под огня. Сразу предупреждаю — легко не будет.

Глава 12

До повторной ВВК оставалось меньше недели. И чем ближе подходил этот день, тем хуже у меня становилось с головой. Внешне всё было нормально. Я продолжал гонять курсантов, ездил на полигон, читал лекции, занимался с пулеметчиками и по вечерам наматывал круги по спортгородку.

Да и чувствовал я себя уже совсем иначе. Одышка почти ушла. Я набрал веса, причем это был не жир, а мышцы. Кашель появлялся редко. На сопки я теперь поднимался нормально, без остановок через каждые пятьдесят метров. Даже грудь болела уже не постоянно, а только если сильно перегружался. Но внутри всё равно сидел страх.

А вдруг опять напишут: «ограниченно годен»? А вдруг вообще скажут забыть про Афган? Странно, да? Я боялся, что меня не пустят в Афган… Я об этом почти никому не говорил, но, видимо, по мне и так всё было видно.

Паша как-то вечером смотрел, как я в очередной раз подтягиваюсь на перекладине, уже мокрый насквозь, и покрутил пальцем у виска.

— Серый, ты реально больной.

Я спрыгнул на землю.

— Нормально всё.

— Нормально? Ты уже месяц себя как лошадь загоняешь. Тебя тут скоро санитары из психушки вязать будут. Хотя такого лося, наверное, хрен свяжешь…

Филип, сидевший на лавке с кружкой чая, добавил:

— Он боится.

Я посмотрел на него.

— Чего?

— Что обратно не пустят.

Я ничего не ответил. Потому что он попал точно.

Самое паршивое было то, что я действительно почти восстановился. Я это чувствовал. Организм оживал. Даже спать начал нормально, без ночного кашля и боли в груди. Но решение всё равно принимал не я. А какие-то врачи, которым на моё мнение было глубоко плевать.

За три дня до комиссии меня снова погнали на обследование в окружной госпиталь. Рентген. Спирометрия. Бег по лестнице. Прослушивание лёгких. Тот самый пульмонолог долго слушал грудь, потом заставил несколько раз глубоко вдохнуть и неожиданно хмыкнул:

— Не ожидал. Гораздо лучше.

Я сразу напрягся.

— Значит годен?

— Я сказал — лучше. Не путайте.

Но впервые за всё время он уже не смотрел на меня как на будущего инвалида. И это давало надежду.

Вернувшись в полк после обследования, я обнаружил у дневального письмо. Обычный серый конверт полевой почты. У меня внутри сразу всё сжалось. На обратной стороне — номер полевой почты отряда. Письмо от Морозова.

Я даже вскрывать его сразу не стал. Сел на кровать, повертел конверт в руках. Потом только аккуратно разорвал край. Писал Морозов коротко. Как всегда. Без лишних слов.

«Серёгин. Письмо получил. Про твоё ранение и госпиталь знаю. У нас здесь тоже хватает веселья, так что скучать некогда…»

Дальше шло про группу. Главное было что все живы и здоровы. Муса, Богдан, Исаев, Гриша Ивлев, Чернов и Али ушли на дембель. В группе много новеньких. Шаповалов действительно чуть не угробил пулемёт, забыв почистить газовую камору после выхода. Макс передавал привет и советовал мне «не дурить и не рваться раньше времени назад».

Потом шла фраза, из-за которой я перечитал письмо несколько раз.

«С твоим вопросом попробуем подумать. Пока ничего обещать не могу. Есть варианты, но всё зависит не только от нас».

Формулировка была максимально расплывчатая. Никакой конкретики. Но мне и этого хватило. Потому что это означало главное. Во-первых, про меня не забыли. Во-вторых — в отряде вообще допускают, что я могу вернуться.

Дальше Морозов писал:

«Если комиссия опять начнёт чудить — не кипятись раньше времени. В крайнем случае решать будем через бригаду».

Я неожиданно поймал себя на том, что улыбаюсь. Впервые за последние недели по-настоящему. Филип, увидев моё лицо, сразу понял.

— От своих?

— Ага.

— Ну что?

Я сложил письмо.

— Живы.

Он кивнул. Этого было достаточно.

В тот вечер я впервые за долгое время не пошёл на дополнительную пробежку. Просто сидел в кубрике, пил чай и перечитывал письмо. А через два дня меня снова вызвали в строевую часть.