За чертой (СИ), стр. 21

— Ладно, пошли в штаб.

Пока мы шли через территорию полка, я уже начал ловить на себе взгляды. Учебка жила своей обычной жизнью. На плацу кого-то гоняли строевой. С полосы препятствий доносились маты инструкторов. Где-то за казармами бухали учебные взрывы. Курсанты в пыльной форме бегали с РД и автоматами. Всё как раньше.

Только теперь на меня смотрели. Сначала просто косились. Потом начинали тормозить. Один увидел ордена и толкнул локтем соседа. Через минуту уже полвзвода пялилось вслед. Причем инструктора которые должны были пресечь это грубое нарушение учебной программы, от курсантов не отставали.

Вид у меня, наверное, был ещё тот. Худой после госпиталя, с впалыми щеками, в новой форме, которая сидела мешком, но зато с медалью и тремя орденами на груди.

У штаба нас остановил какой-то лейтенант.

— Это кто?

Капитан усмехнулся:

— Подарок округа.

Внутри штаба началась нормальная армейская паника. Меня усадили на стул в коридоре и пошли выяснять, что со мной делать. Двери кабинетов хлопали почти без остановки. Кто-то кому-то звонил. Из одного кабинета донеслось:

— Ты понимаешь, что это учебный полк, а не дом инвалидов?

Из другого:

— Да я не спорю, но приказ уже есть!

Через какое-то время в коридоре появился знакомый старшина из сержантской школы. Кажется, прапорщик Ермаков. В учебке он нас гонял так, что мы его тихо ненавидели всей ротой. Он сначала прошёл мимо, потом резко остановился и уставился на меня.

— Серёгин?

— Так точно.

Прапорщик несколько секунд молчал, разглядывая меня так, будто привидение увидел.

— Ни хрена себе…

Меня то и дело узнавали офицеры, проходящие мимо. Я притягивал к себе внимание как магнит. Реакция у всех была примерно одинаковая. Сначала удивление. Потом взгляд на награды. Потом короткое:

— Охринеть…

Кто-то жал руку. Кто-то просто хлопал по плечу. Кто-то молча смотрел и уходил дальше.

А дежурные курсанты, которые по служебной надобности появлялись в штабе, в основном как посыльные, вообще глазели на меня не стесняясь. Для них Афганистан был чем-то одновременно далёким и очень близким. Про него постоянно говорили инструкторы. Из Афгана приезжали офицеры. Туда уходили выпускники. Но живого старшего сержанта из боевого отряда, да ещё с орденами и после ранения, они видели впервые. Кто-то даже шепнул:

— Это тот самый Серёгин…

Вот только самому командованию вся эта история радости не добавляла. Через час меня всё-таки вызвали к начальнику штаба полка. Кроме него в кабинете сидели ещё замполит и начальник учебной части. Мои документы лежали на столе раскрытые. Подполковник долго листал бумаги, потом посмотрел на меня.

— Значит так, старший сержант. Ситуация у нас… интересная.

Я молчал.

— С одной стороны, ты действующий военнослужащий. Заслуженный, и наш выпускник. С другой — у тебя ограничения ВВК. Причём серьёзные.

Замполит хмыкнул:

— А учебный полк спецназа — это не санаторий для выздоравливающих.

Я промолчал. Подполковник продолжил:

— Но и держать тебя просто так при штабе мы тоже не можем. Опытные бойцы, вернувшиеся из-за речки и побывавшие в боях — на вес золота. Поэтому пока решение такое. Временно назначаешься инструктором по тактике. Будешь работать с курсантами. Тактика действий разведгрупп, Афганистан, организация засад, движение в горах, работа дозоров. Всё, что умеешь сам. Поделишься своим опытом, не по учебникам, а как оно в жизни и на войне бывает.

Начальник учебной части посмотрел на меня скептически.

— Только без геройства. Бегать с курсантами марш-броски тебе никто не даст. Твоя работа будет в тактическом классе и макетном городке. На полигоне максимум с биноклем и рацией на КП.

Подполковник снова уткнулся в бумаги.

— Жить пока будешь… С прапорщиками будешь жить, место выделим, заслужил. Нечего тебе делать в общей казарме. На довольствие поставим. Через месяц — повторное переосвидетельствование. Там уже посмотрим, что с тобой дальше делать.

Глава 11

Я сразу оказался на особом положении и статус мой в полку был странным. Вроде срочник, которому до дембеля больше полугода, и вместе с тем с прапорщиками и младшими офицерами я общался теперь на «ты», а для тех же сержантов инструкторов был чем-то вроде «деда над сержантами», распоряжения которого выполнялись беспрекословно.

Естественно панибратское отношение с прапорщиками и офицерами я мог себе позволить только в неформальной обстановке. Большинство из них были с боевым опытом, тоже после ранений. Причем двое из них тоже служили в Асадобаде, и общих знакомых и тем для разговора у нас хватало. Эти двое, старший лейтенант Гвоздев, бывший командир группы в третьей роте нашего отряда, и прапорщик Рахимов, оставшийся на сверхсрок после дембеля, взяли надо мной негласное шефство, и иначе как «братишкой» меня не называли.

Поселили меня в казарме, но в отдельном кубрике, где помимо меня жили ещё два молодых, не семейных прапорщика. Паша Рязанцев, и Филип Уткин.

Кубрик наш не отличался особым комфортом, это не было похоже на комнату в отеле, но по сравнению с казармой курсантов — это был «люкс». Мебель: три стандартные солдатские кровати, но застеленные не синими казенными одеялами, а гражданскими пледами. Тумбочки у каждого, общий шкаф для формы и полка для книг. У окна стоял стол и табуретки.

На стенах висели фотографии и карта Афганистана. На столе — электрическая плитка и кипятильник, заварной чайник. На тумбочке Филипа стоял японский двухкасетник, который он привез «из-за речки».

Типичный учебный день инструктора по тактике начинался в шесть утра. Пока полк бежит кросс и занимается зарядкой, я мог спокойно спать. Из-за ранения и статуса меня освободили от физзарядки. Но я всё равно вставал по крику дневального, и переодевшись в спортивную форму самостоятельно уходил в спорт-городок. Тренировки я проводил утром и вечером, перед отбоем, когда было не так жарко. Было тяжело, но я с упорством барана и не смотря на рекомендации врачей только наращивал темп и нагрузку. Прекрасно понимая, что через месяц меня ждет повторная медицинская комиссия.

Завтракали мы обычно в кубрике. Либо чаем с лепешками, принесенными из города, либо отправляли дневального за едой в столовую.

В девять часов я выезжал на полигон или шел в класс тактики, либо на макетный городок. На полигон я добирался на «шишиге» или УАЗике вместе с офицерами.

Я не бегал по горам и сопкам вместе со взводом курсантов, который по расписанию выпадал мне для обучения. Обычно я сидел на скале или на вышке и давал команды по рации или через мегафон.

— Группа, засада на караван в ущелье! Подгруппа обеспечения — занять гребень!. — Давал я команду, и сам внимательно смотрит, как курсанты ползут.

— Стоп! — Командовал я если видел ошибку — Куда по тропе? Подорваться захотели? Нельзя идти там, где удобно, надо идти там, где безопасно. Назад, еще раз!

Моей задачей было довести действия курсантов до автоматизма, используя кунарские хитрости. Например, как ставить мины-ловушки на тропах отхода, или штурмовать укрепленную точку противника под огнем пулеметов, продвигаясь вверх и прикрывая друг друга.

Причем орать на бойцов мне не приходилось. Меня они слушали чуть-ли, не открыв рот, и выполняли всё безропотно. Пусть даже и гонял я их на сопку по жаре раз за разом с полным БК, оружием и снаряжение, если меня что-то не устраивало. Только раз кто-то из сержантов заикнулся, что я требую от бойцов слишком многого, но я быстро с этим разобрался

— Многого требую? — Спросил я тогда, усмехнувшись — Хорошо. Сейчас вам будет реальный случай из опыта 334 отряда, в котором я лично участвовал, а потом скажите, много я от вас прошу, или нет. Значит слушаем вводную. Вот вы шестеро. — Я ткнул пальцем в сержанта и его отделение — Подняться на высоту, а потом с неё отступить на соседний гребень. Второе отделение выступает в качестве убитых и раненых. Ты сержант должен эвакуировать тела и раненых под огнем противника, и на всё про всё у тебя десять минут. Понесёте их на плечах, по-другому не успеете. БК, воду, и тем более оружие бросать нельзя.