За чертой (СИ), стр. 15

Лежащий рядом парень оказался танкистом, получившим обширные ожоги. Это я понял из разговоров медперсонала, который не отходил от него ни на шаг. Его постоянно проверяли. Поправляли трубки, смотрели давление, что-то записывала в карточку. Всё их внимание было сосредоточено на обожжённом, и только время от времени врач снова смотрел на меня и спрашивал:

— Ну как?

— Нормально.

— Дыхание?

— Нормально.

— Голова не кружится?

— Нет.

Он кивал и снова возвращался к приборам, окружавшим танкиста.

Время внутри самолёта вообще ощущалось странно. Окон в модуле не было. Только серые стенки, свет ламп и постоянный гул двигателей. Иногда самолёт слегка потряхивало, и тогда в груди сразу начинало неприятно тянуть. Большую часть полёта я то дремал, то просто лежал с закрытыми глазами под этот бесконечный гул. Иногда просыпался от кашля или от того, что затекала спина от полусидячего положения. Потом звук двигателей начал меняться. Самолёт стал снижаться. Чуть заложило уши. Ил несколько раз тряхнуло на воздушных ямах, но без сильной болтанки.

Военврач снова появился рядом.

— Ну всё. Ташкент. Считай долетели.

Посадку я перенёс нормально. Когда тяжёлый транспортник коснулся полосы, грудь только тупо заныла от толчка. Садились летчики так же осторожно, как и взлетали. Потом самолёт долго катился.

Когда рампа открылась, в модуль сразу потянуло другим воздухом. Не афганской сухой жарой, а чем-то более влажным и прохладным. Нас начали выгружать быстро и спокойно.

Меня снова переложили на каталку и повезли наружу. Я успел увидеть только кусок аэродрома, серый бетон полосы, санитарные машины и людей в белых халатах возле самолёта. Потом каталка качнулась и меня закатили в обычный гражданский микроавтобус спорой помощи.

Внутри было чисто и прохладно. Пахло лекарствами и свежевымытым полом. Рядом уселся то ли фельдшер, то ли врач.

— Вы как себя чувствуете? — Последовал уже надоевший мне стандартный вопрос.

— Нормально — Так же стандартно ответил я.

— Поехали! — Крикнул водителю сопровождающий, и машина тронулась.

Сам Ташкент я почти не видел. Полулежал на спине и смотрел в потолок машины. Шторки на окнах были задернуты. Только иногда в щелях между занавесками мелькали деревья, дома, светофоры. После Афгана всё вокруг казалось слишком спокойным. Никакой стрельбы. Никакой пыли. Никаких бронемашин возле дорог.

У госпиталя машину встретили санитары с каталками. Когда меня выносили, я заметил только большое светлое здание. Чистые дорожки. Клумбы и цветы. Меня быстро повезли внутрь. Снова вопросы. Документы. Осмотр. Но здесь всё происходило иначе, чем в Кабуле. Без спешки. Без постоянного ощущения, что сейчас привезут ещё десяток тяжёлых.

Пожилой полковник медицинской службы долго рассматривал мои снимки на свет.

— Так… Осколочное правого лёгкого… После операции… Дренирование… Хорошо.

Потом посмотрел на меня поверх очков.

— Самочувствие?

— Терпимо. — Вздохнув, в очередной раз ответил я.

Он осторожно послушал лёгкое, проверил швы и кивнул медсестре:

— В торакальное его. Наблюдать внимательно. Температуру каждые три часа.

Мне поменяли повязки, привезли в палату, где было ещё восемь коек занятых ранеными, переложили на чистую больничную койку и наконец оставили в покое. За окном палаты было непривычно тихо. Нигде не стреляла артиллерия, не выли сирены, не было грохота вертолётов над головой.

Глава 8

Полтора месяца в госпитале пролетели очень странно. С одной стороны — дни тянулись бесконечно. День за днём одно и то же. Подъём. Уколы. Обход. Перевязки. Таблетки. Процедуры. Завтрак, обед и ужин по графику. Вечером мерить температуру и спать. Утром снова всё по кругу.

С другой же стороны — время всё равно уходило быстро. Особенно когда я начал понемногу вставать и ходить.

Нога действительно зажила быстро. Уже через пару недель я нормально наступал на неё, только прихрамывал немного. Шрам на голени остался неприятный, рваный, но врачи только махали рукой:

— Скажи спасибо что хоть так. Повезло тебе. Чуть в сторону — и кость бы вдребезги.

Да, повезло. А вот с лёгким всё было гораздо хуже. При резких движениях грудь до сих пор простреливало. После подъёма на лестницу начиналась одышка. Кашель тоже никуда не делся. Правда он был уже без крови. Каждый день меня гоняли на дыхательную гимнастику. Надувать резиновый шарик, дышать через трубку в банку с водой, делать вдохи по счёту. Было больно и неопрятно, легкие горели огнём. Сначала я бесился. Потом втянулся. Потому что быстро понял — если не заниматься, задыхаться начинаешь даже после пары шагов от кровати до сортира, не говоря уже о том, чтобы вернуться в часть и ходить на выходы в горы.

Палата у нас была большая. Восемь коек. И все — афганцы. Офицеров в нашем отделении не держали. Только солдаты и сержанты. Все тут были уже выздоравливающими.

Так уж вышло, что постоянными обитателями палаты были четверо тяжелораненых сержантов, а остальные койки бывали заняты от силы пару дней, после чего их обитатели менялись. Кого выписывали, кого переводили, а кто и с осложнениями уезжал в операционную, чтобы больше к нам не возвратиться.

Ближе всех ко мне лежал старший сержант Витя Савельев из танкового полка. Огромный, плечистый парень, с обожжённой левой стороной лица и шеей. Командир танка. Его Т-62 под Кандагаром попал в засаду и словил заряд «Шмеля» в моторный отсек. Механик погиб сразу, а Витю вытащили через башенный люк уже горящего.

Спал он плохо. Ночами часто ворочался и матерился сквозь зубы. Днём, зато постоянно травил байки.

— Вот вы, разведка, больные на всю голову, — любил говорить он мне, осторожно закуривая в форточку, когда медсестра не видела. — Вам бы нормально служить, как людям. Нет, вас всё по горам таскает.

О том, что я служил в спецназе я в палате никому не говорил. Меня все считали бойцом из мотострелковой разведроты. Решили они так от того, что меня на всех обходах пожилой полковник, называл не по фамилии, а просто «Разведчиком». Я парней не переубеждал. Зачем? По сути именно разведчиком я и был, только служил в СпН ГРУ. Про свою службу я вообще не распространялся. Нам это столько раз внушали наши особисты, что я даже и под наркозом наверное не проболтался бы. Ведь официально наш отряд спецназа в Асадабаде числился пятым отдельным мотострелковым батальоном.

— А вас никто в танки не загонял, — отвечал я танкисту. — В горах всё от тебя самого зависит, а в вашей железной коробке один водит, другой стреляет, третий командует. Один затупил, и всем троим крышка.

— Танк хотя бы большой и железный. А ещё он тебя возит. — Возражал Витя — А вы по скалам бегаете с одним автоматом, и жопой в мыле.

Рядом с ним лежал десантник из Кундуза — Славка Кузнецов. Совсем молодой пацан, девятнадцать лет. Худой, конопатый, с вечной улыбкой. Ему во время взрыва мины осколком раздробило кисть. Пальцы, не все, но кое-как собрали, тем не менее рука работала плохо, и выглядела скажем прямо так себе. Славка всё время переживал из-за ранения, из-за дембеля, и из-за того как он с такой рукой будет жить дальше.

— Вот скажи, Серый — Приставал он ко мне — Если меня комиссуют, я теперь как? Инвалид что ли?

— Живой зато. — Отмахивался я.

— Да это понятно. — Кривился Слава — Но девки-то теперь как на руку смотреть будут?

Витя сразу ржал:

— Дурак ты, Кузнец. Девки на другое смотрят. Хотя откуда тебя знать? Ты девку поди и не нюхал даже.

Славка краснел и огрызался, сразу уходя из палаты. При чем сам Витя, с обезображенным ожогом лицом, по поводу свой внешности особо не переживал. Он заигрывал с медсестрами, и некоторые даже проявляли к нему интерес. Характер у него был веселый.

У окна лежал сержант-пехотинец Гена Бурцев из мотострелков. Ему миной сильно посекло спину и бок. Он почти всё время молчал, читал книги или писал письма домой. С нами он общался почему-то неохотно, отвечал только если напрямую спросить. При этом парень был на столько спокойный и тихий, что мы практически его в палате не замечали. Только иногда ночью он просыпался от кошмаров. Тогда сидел на кровати, тяжело дышал и долго смотрел в окно. Без слов.