За чертой (СИ), стр. 14

— А обратно? — хрипло спросил я.

Подполковник посмотрел на меня поверх очков.

— Ты сначала выживи и восстановись нормально, разведчик. Потом про обратно думать будешь. После ранения в легкое восстановление от трех месяцев до года занимает. Всё от организма пациента и осложнений зависит. Ну и сам пациент должен соблюдать все предписания врачей и хотеть выздороветь естественно. Не курить, не пить, дыхательной гимнастикой самостоятельно заниматься, да много ещё чего. Так что не рассчитывай на быстрое возвращение, возможно тебя вообще комиссуют,

И вышел из палаты. Я лежал неподвижно, глядя в потолок. Ташкент. От одной мысли внутри появилось странное чувство. Радости, от того что меня увозят из Афгана не было. Скорее растерянность. Будто меня вдруг выдернули из привычной жизни, к которой я успел привыкнуть сильнее, чем сам понимал. Там, в Асадобаде, сейчас парни чистят оружие, спорят в курилке, собираются на очередной выход. Морозов наверняка уже написал рапорт о потерях при обстреле. Шаповалов опять будет таскает мой ПКМ и матерится. Али сидит где-нибудь на броне и курит, вспоминая, как их тогда накрыло возле бани. А я лежу здесь. Под капельницей. С трубкой в боку. И меня уже собираются отправлять из Афгана.

Ближе к вечеру в палату заглянула молодая медсестра.

— Серёгин?

— А…

— Тебе тут передачу оставили.

Она поставила возле койки знакомый РД и небольшой свёрток. Я несколько секунд просто смотрел на вещи. Рюкзак был мой. Выгоревший, с затянутыми боковыми карманами и заштопанным клапаном, который я когда-то случайно порвал о скалу.

— Кто принёс? — тихо спросил я.

— Ваши какие-то. Спецназ. Их сюда дальше проходной не пустили.

Она помолчала и добавила:

— Один с перевязанной рукой был. Смуглый такой. С автоматом. Ещё ругался долго с дежурным, что его к тебе не пускают.

Я невольно усмехнулся и тут же поморщился от боли в груди. Али. Медсестра кивнула на свёрток:

— Там ещё записка.

Когда она ушла, я медленно подтянул свёрток к себе. Внутри оказались сигареты, банка тушёнки, несколько пачек галет и моя старая, выцветшая афганка, к куртки которой была приколота медаль. Повезло мне, что форму не попортил, в баню я штаны от мабуты брал… На афганке лежал сложенный листок бумаги. Почерк был кривой, торопливый.

«Серый, не сдохни там. ПКМ твой в оружейке стоит, Шаповалов уже ноет, что ему его теперь таскать придётся вместо тебя. Морозов сказал передать — поправишься, вернёшься в группу. Али.»

Я долго смотрел на записку. Потом осторожно откинул голову на подушку и впервые за всё это время спокойно закрыл глаза.

Только через три дня стало ясно, что меня всё-таки можно отправлять дальше. Все эти дни слились в одну длинную серую полосу. Уколы. Перевязки. Кашель. Температура по вечерам. Хриплое дыхание и постоянный запах лекарств. Дренаж из бока сняли только на второй день. Процедура оказалась такой, что я потом минут десять просто лежал мокрый от пота и хватал воздух ртом. Подполковник после этого долго слушал лёгкое через фонендоскоп, заставлял меня осторожно дышать и хмурился.

— Пока держится.

На третий день мне стало чуть легче. Хотя бы прошло ощущение, будто внутри грудной клетки кирпич лежит. Но кашлять всё равно было больно. Особенно ночью.

На четвертый день утром в палату зашёл санитар.

— Серёгин. Готовься. Сегодня борт.

Я молча кивнул. Рядом с койкой уже стоял мой РД. Кто-то из медсестёр аккуратно уложил туда вещи. Афганку с медалью. Бритву. Мыльницу. Галеты и тушёнку, которые передали парни. Даже тапки из госпиталя зачем-то засунули сбоку под клапан. Сверху лежал конверт с медицинскими документами и рентгеновскими снимками.

Через полчаса пришёл подполковник. Сегодня он выглядел чуть бодрее, хотя глаза всё равно были красные от недосыпа.

— Ну что, разведчик. Полетишь спецбортом. «Скальпель» в аэропорту сел.

— «Скальпель»? — переспросил я — Это что такое?

— Ил-76МД «Скальпель». — Терпеливо объяснил врач — Это тебе не просто транспортник с носилками, а полноценная летающая клиника. Там даже операционная и реанимация есть. Оборудование там даже получше нашего госпитального будет. Так что не переживай, доставят тебя в Ташкент в лучшем виде.

Врач между тем уже осторожно снимал с меня повязку.

— Сейчас проверим, как шов держит давление.

Я непонимающе посмотрел на него.

— В самолёте перепад высоты. Если где-то воздух травит или шов слабый — станет плохо ещё в полёте. Так что потерпи.

Он внимательно осмотрел рану, потом приложил ладонь возле шва.

— Глубоко не дыши. Медленно.

Я вдохнул. Справа в груди сразу неприятно потянуло. Подполковник несколько секунд слушал лёгкое, потом удовлетворённо кивнул:

— Нормально. Герметично пока.

Потом ткнул пальцем мне в грудь:

— Но, если в полёте начнёт резко душить, появится сильная боль или кровь — сразу зовешь врача. Понял?

— Понял.

Меня снова переложили на каталку и повезли вниз. На улице уже стояла жара. Кабул плавился в пыли и мареве. Возле приёмного покоя ждали санитарные машины.

Раненых на отправку было много. Больше десятка. Кто на носилках, кто сидя. Перебинтованные, бледные, молчаливые. Нас погрузили в «таблетки» и повезли на аэродром. Дорогу я почти не запомнил. Только тряску и постоянную боль в груди на каждой кочке.

На аэродроме нас ждал стандартный военно-транспортный Ил-76 в «шаровой» окраске, с красными звездами на крыльях и киле. Ничего не выдавало в нем того, что это санитарный борт, тем более какой-то там супер «Скальпель».

Рампа была уже открыта и вот внутри уже были видны отличия. В грузовом отсеке были устанавливались специальные медицинские модули. Это были металлические контейнеры, похожие на железнодорожные вагоны без колес. В отсеке суетились врачи и санитары. Меня подкатили к самолёту. Наверху сразу встретил военврач в синем халате поверх формы.

— Грудное? — спросил он, листая документы.

— Осколочное. Лёгкое. После операции, — ответил сопровождающий.

— Сколько суток?

— Четвертые пошли.

Военврач кивнул.

— В ПИТ его.

Меня перетушили в контейнер, расположенный ближе к носу самолёта. В забитом под завязку медицинским оборудованием модуле было всего две кровати. Именно функциональные медицинские кровати, а не носилки. Меня тут же переложили на одну из них, подняли верхнюю часть так, чтобы я полулежал-полусидел, и медицинская сестра принялась навешивать на меня датчики контроля давления, пульса и насыщения крови кислородом. Рядом уже лежал забинтованный с ног до головы боец без сознания, подключенный к аппарату ИВЛ.

В самолёте было шумно. Гудели двигатели, где-то за стенкой модуля тихо стонал раненый. По проходу быстро ходили врачи, проверяя системы и повязки. Закрепляли раненых к носилкам и кроватям ремнями. Один подошёл ко мне.

— Как самочувствие? — Спросил он, затягивая на моих бедрах и ногах ремень.

— Жить буду.

Он хмыкнул:

— Все вы так говорите, а потом откачивать приходиться.

Потом проверил повязку на груди и трубки капельницы.

— Если начнёт воздуха не хватать — сразу говори. На высоте бывает всякое.

Рампа медленно начала закрываться. Гул двигателей усилился. Самолёт дрожал всем корпусом. Снаружи оставался Кабул. Пыльный аэродром. Вертолёты. Горы. Афганистан. А потом двигатели взвыли уже по-настоящему, и тяжёлый Ил начал разбег.

Сам момент взлёта я даже не почувствовал. Самолет очень плавно оторвался от полосы. Это было совсем не похоже на то, как мы взлетали, когда летели в Афганистан. Тогда пилоты свой живой груз не жалели, а тут сделали всё мягко и ювелирно. Могут же о людях думать, когда захотят, ироды…

Наверное, что-то такое отразилось на моем лице, что военврач сразу оказался рядом.

— Как себе чувствуешь? Дыши спокойно. Не напрягайся.

А я и не напрягался, просто задумался. У меня теперь было много времени чтобы думать.

Тяжёлый Ил набирал высоту. Самолёт чуть накренился, потом пошёл ровнее. Гул двигателей стал постоянным, монотонным. Я лежал полусидя, пристёгнутый ремнями, и смотрел в потолок модуля. Внутри тихо гудела аппаратура. Пищал какой-то прибор возле головы. От вибрации самолёта дребезжали металлические крепления. В модуле было прохладно. Работала вентиляция. После афганской жары это было приятно и ощущалось непривычно.