Связанные (ЛП), стр. 74

— Разные каждую неделю, до конца наших дней.

Я вижу, что ей это нравится, и она берет меня за руку и оставляет поцелуй на внутренней стороне запястья, там, где чернила темнеют на коже.

— А как же отношения на расстоянии? Какие здесь у нас будут правила?

— Никаких правил. Только правда, — отвечаю я. — Мы говорим обо всем, что нас беспокоит.

Сэйдж поднимает мизинец.

— Элиас и Сэйдж без прикрас?

Я улыбаюсь и переплетаю наши мизинцы.

— Да, Элиас и Сэйдж без прикрас.

Когда она прижимается ко мне, свет от костра отражается от ее кожи и проникает мне в грудь. Все мое тело наполняется чувством облегчения.

Потому что я знаю, что, где бы я ни был, я всегда буду дома, пока она рядом.

Эпилог

Сэйдж

Три года спустя

Я шесть раз пыталась надеть свои золотые серьги с жемчугом. Сегодня один из тех дней, когда тебя испытывают до тех пор, пока единственным выходом не становится возможность поплакать в укромном уголке. Сначала у меня не получилось уложить волосы, потом платье село после стирки — спасибо Элиасу, который научил Шона стирать до того, как тот уехал в университет, — а теперь я так сильно проколола мочку уха, что она пульсирует от боли.

— Элиас, — зову я его из нашей ванной, надеясь, что он все еще в коридоре, а не потерялся в приготовлении торта без сахара, который поливает глазурью для сегодняшнего праздника. Кухня — его святилище, и после множества неудачных попыток научиться готовить я наконец смирилась с этим. Все были слишком воодушевлены этим решением. Теперь я захожу на кухню только для того, чтобы поставить цветы в вазу. На этой неделе Элиас купил мне розовые георгины.

В последнее время я провожу время дома, занимаясь в студии в нашем многоквартирном доме. Мы по-прежнему живем в том же комплексе, что и Эйден, только несколькими этажами ниже. Шон взял за правило навещать нас каждые выходные, поэтому, как только Элиас нашел свободную квартиру с тремя спальнями, он ее купил.

С досадой вздохнув, я в седьмой раз пытаюсь надеть серьгу. У меня затекли руки, а пальцы покраснели от того, что серьга их укалывала. Мне нужен массаж.

Мы с Элиасом добавили в наши вечер ухода за собой массаж. Это значит, что он делает мне массаж, а я засыпаю раньше, чем успеваю сделать массаж ему. Он никогда не жаловался, и мне начинает казаться, что это потому, что я наконец-то победила свою бессонницу.

После первого года в театре все было хуже некуда. Но довольно быстро я нашла способ засыпать даже в душных гостиничных номерах — с Элиасом по видеосвязи. Аккумулятор моего телефона разряжался довольно быстро, но мои выступления стали намного лучше. Настолько, что я только что закончила свой третий и последний год работы в Театре Современного Балета. После того как я стабильно исполняла главные роли в «Ромео и Джульетте», «Щелкунчике» и, конечно же, «Лебедином озере», из-за долгих гастролей, травм и эмоциональной нагрузки, мне захотелось сбавить темп. Я хочу немного отдохнуть.

Я еще не сказала Элиасу, но я купила балетную студию на Брансвик.

Сжимая в ладони маленькие серьги, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не швырнуть их в стену. В этот момент сильные руки обнимают меня сзади и притягивают к себе. Элиас нежно целует меня в шею, и от его теплого дыхания по моей спине пробегают мурашки, когда он находит то самое чувствительное место, где шея переходит в плечо.

— Помоги мне, — умоляю я.

Он забирает серьги, которые подарил мне, когда я в последний раз исполнила «Лебединое озеро», и меньше чем за секунду вдевает их мне в уши.

Я опускаю голову ему на плечо и выдыхаю.

— Что случилось? — спрашивает он, обнимая меня.

— Никто не предупреждал меня, что будет так тяжело наблюдать за взрослением моего брата, — тихо признаюсь я.

— Знаю, — шепчет он мне в волосы. — Но ты воспитала достойного человека.

— Правда? — я смотрю на него. — Но подростком он был тяжелым.

— Шестнадцатилетний Шон был одержим дьяволом, — Элиас вздрагивает. — Но все эти усилия окупились. Теперь он идет по стопам своего зятя и едет учиться в Далтон.

В тот день, когда Шон отклонил предложение Йельского университета, потому что его приняли в Далтонскую спортивную академию, все наши друзья были вне себя от радости. Можно с уверенностью сказать, что Йельский университет по-прежнему в немилости.

— Не знаю, нравится ли мне, что эти ребята так на него влияют.

Он смеется.

— Ну я ведь неплохо с ними справился?

Я издаю неопределенный звук, и он чуть сильнее сжимает мою талию.

— Что это было? — его губы приближаются, оказываясь всего в нескольких сантиметрах от моих блестящих от слез губ. — Я почти уверен, что прошлой ночью ты кричала о том, какой я божественный.

Так и было. Потому что, сколько бы раз он ни прикасался ко мне, он пробуждает каждую клеточку моего тела, как будто это происходит в первый раз. Только тот, кто всемогущ, может такое провернуть.

— Думаю, мне нужно напоминание.

Он поднимает брови и радостно наклоняется. Его поцелуй ощущается как нечто родное.

— С учетом пробок дорога займет два часа. Может, поцелуетесь позже? — упрекает Нина, открывая дверь в ванную.

Нина Бомонт-Уэстбрук, наша чопорная девочка-подросток, стоит на пороге ванной уже одетая. Ее волосы собраны в аккуратный пучок, украшенный крошечными драгоценными камнями. На ней платье, которое купил Элиас, туфли, которые купила я, и ожерелье с балериной, которое Шон привез с одного из своих хоккейных матчей в Монреале.

Три года назад я познакомилась с Ниной, восьмилетней девочкой из моей балетной студии. Оказалось, что я была права, когда думала, что она из неблагополучной семьи. После одной особенно тяжелой ночи всего два года назад родители Нины оставили ее в моей студии и больше не вернулись.

Это разбило мне сердце.

Как только я заперлась в студии после сольного выступления, она вошла в розовой пижаме и тихо попросила разрешения здесь переночевать. Когда Элиас приехал за мной и увидел нас вдвоем — ее потерянный взгляд карих глаз и мои заплаканные — ему не нужно было задавать никаких вопросов. Не раздумывая, мы просто поехали домой, позвонили нашему адвокату и предприняли необходимые шаги, чтобы у Нины всегда был дом. Как только ей разрешили путешествовать со мной, мы почти весь год ходили на популярные балетные постановки, когда у меня было свободное время. Ей нравилось знакомиться со всеми, и свет, который я видела в ее глазах, был отражением моего собственного. Иногда Элиас удивляется, что мы не кровные родственники. Несколько месяцев мы воспитывали ее, давая ей возможность самой решать, где она хочет остаться. День, когда она выбрала нас своими родителями, был лучшим днем в моей жизни, день нашей свадьбы занимает второе место.

— Поехали, ребята, нам еще на выпускной нужно успеть, — говорит она.

Мы с Элиасом смеемся и отдаем честь нашей пунктуальной одиннадцатилетней дочери.

Мы бежим за ней, запрыгиваем в Bronco и мчимся прямиком в Йоркскую подготовительную школу. Сейчас июнь, и вдалеке проносятся зеленые листья, а солнце освещает нас своими лучами. Мое тонкое розовое платье развевается на ветру, пока мы идем по гравию к задней части школы.

На ветру развеваются баннеры в черно-малиновых цветах школы. Запах свежескошенной травы смешивается с ароматом цветов, растущих вдоль дорожек. Группы родственников взволнованно переговариваются, держа в руках букеты и подарки для выпускников.

Когда мы находим свои места, дядя Маркус и Эми Лоран — теперь Смит-Бомонт — подходят поприветствовать нас, ведь церемония уже начинается. Все места в нашем ряду заняты, и мы ловим на себе неодобрительные взгляды родителей, которые пытаются занять свободные места. Элиас легко усаживается, занимая половину мест, а Нина сверлит взглядом каждого, кто пытается сесть рядом.