Связанные (ЛП), стр. 65

Я не так представлял себе этот разговор. Шон любит свою сестру, это очевидно, но то, что он видит ее проблемы, говорит мне о том, что он беспокоится о ней гораздо больше, чем показывает.

— Я ее младший брат, поэтому Сэйдж не позволяет мне снимать с нее это бремя. Иногда я даже не осознаю, что сам взваливаю его на нее, потому что в итоге во всем на нее полагаюсь. Поэтому я хочу быть уверен, что хотя бы с тобой ей не придется этого делать.

Если бы Сэйдж это слышала, она бы сейчас расплакалась.

— Твоя сестра для меня на первом месте. Если бы она захотела отключить свой мозг и положиться на меня до конца своих дней, я бы с радостью поддержал ее. Но я знаю, в чем ее страсть, и сделаю все возможное, чтобы она ее реализовала.

Он кусает свой багет с трюфельной пастой, и хруст сопровождается задумчивым выражением на его лице.

— Черт. Я надеялся, что ты будешь вести себя как придурок, и я смогу и дальше не быть твоим фанатом, — он преувеличенно вздыхает. — Было проще, когда я знал о тебе только твою дерьмовую статистику и статьи в интернете.

Его слова напоминают мне о том, как далеко я ушел от этих таблоидов.

— Ты же знаешь, что информация в СМИ почти всегда ложная, верно?

— Знаю, знаю. Это сплетни, которые распространяют жалкие люди, у которых нет личной жизни.

Эти слова сняты прямо с языка его сестры, и я вижу, что она уже давно его ими пичкает. Наверное, с тех пор, как ее сфотографировали со мной.

— И моя статистика никогда не была плохой, мелкий засранец.

Он усмехается.

— Да, теперь, благодаря моей сестре. До того, как она появилась в твоей жизни, ты как будто и шайбы в глаза не видел. Так сказал мой дядя.

Он преувеличивает, но Маркус, скорее всего, именно это и сказал.

— Я до сих пор рекордсмен по количеству результативных передач в сезоне.

То, чего мне не хватало в плане голов, я компенсировал результативными передачами. Не то чтобы впечатляюще, но все же. Почему я оправдываюсь перед пятнадцатилетним подростком?

— Точно, — он растягивает это слово, но затем расплывается в улыбке и принимается за очередную закуску. — Я шучу. Все говорят, что ты — одна из причин, по которой мы так далеко продвинулись в плей-офф. Кроуфорд по-прежнему мой любимый игрок, но ты почти не уступаешь ему.

— Думаю, мне придется постараться, чтобы это изменить.

— Это, — он указывает на еду на столе. — Довольно хорошее начало.

Глава 40

Сэйдж

Я чувствую себя так, словно это мой первый день в старшей школе, а я — нервный двенадцатилетний подросток, у которого нет друзей. После того, как мы отвезли Шона обратно в школу, Элиас поехал на утреннюю тренировку, а я пошла домой готовиться к своей первой репетиции.

Несколько часов спустя Элиас врывается в комнату, роняя сумку с вещами, и направляется прямиком в душ. Я предложила заехать за ним, когда он закончит, но Эйден отвез его обратно.

— Пять минут, и мы можем идти. Я быстро приму душ.

Я смотрю, как он раздевается в ванной.

— Ты даже не пригласишь меня присоединиться?

— Дверь открыта, детка, — отвечает он, и шум воды заглушает его смешок.

Вскоре он выходит из ванной с полотенцем на талии. Я бесстыдно разглядываю его. Элиас достает серую футболку и темные джинсы, чтобы переодеться у меня на глазах, а я даже не пытаюсь отвернуться.

В машине я четыре раза проверяю свою сумку, мысленно составляя список. Мы подъезжаем к главному входу в театр в центре города, и когда Элиас открывает мою дверь и целует меня в лоб, я не двигаюсь с места. Он не произносит ни слова, стоя рядом со мной у машины.

— Твоя мама звонила, чтобы пожелать мне удачи, — говорю я ему, пытаясь отвлечься.

Он понимающе смотрит на меня, но не возражает.

— Она была очень взволнована.

— Ты решил, что будешь делать с отцом? — я надеялась, что он понял: в том, что произошло во время юниорского чемпионата мира, нет его вины, и он может перестать расплачиваться за это.

Он напрягается от неловкости, но все равно отвечает.

— Я больше не хочу об этом беспокоиться, и мне неприятно, что ты тоже об этом думаешь. Поэтому я хочу придумать, как в последний раз отправить ему деньги.

Я притягиваю его к себе и крепко обнимаю за талию. Элиас корил себя за то, что давал деньги своему биологическому отцу за спиной у родителей, так что это решение должно его немного успокоить. Но в глубине души я вижу, что он переживает о том, что может произойти дальше.

— Что бы ни случилось, я горжусь тобой.

Он обнимает меня в ответ и шепчет:

— Мы не можем стоять здесь вечно, Сэйдж.

— Я нервничаю, — признаюсь я.

Элиас отстраняется и тянется за бумажником. Мое любопытство разгорается, когда он достает из одного из карманов небольшой квадрат. Он переворачивает его, и я вижу полароид. Восьмилетняя Сэйдж с широкой улыбкой на лице в голубой балетной пачке на своем первом концерте.

— Это мое, — говорю я, протягивая руку, но он резко одергивает свою ладонь назад.

— Теперь мое, — на его губах играет легкая улыбка, когда он смотрит на картину. — Когда я впервые увидел ее в студии, я мог думать только о том, насколько ты целеустремленная. Ты вложила в это все, что у тебя было, и теперь у тебя есть именно то, о чем мечтала эта восьмилетняя девочка.

— Но что, если…

— Никаких «если». Ты обещала ей весь мир. А теперь иди и убедись, что она его получит.

С напускной уверенностью, которая вбита в нас, балерин, на уровне инстинкта, и благодаря ободряющим словам Элиаса, я вхожу в здание. Стены увешаны фотографиями знаменитых балерин и наградами. Вдалеке слышится приглушенный шепот, когда другие танцоры заходят внутрь. Я следую указателям, и лифт поднимает меня на самый верхний этаж. Двери открываются, и мой нос наполняется знакомыми ароматами канифоли и древесины.

Когда я вхожу в студию, все оказывается именно так, как я себе представляла. Мягкий, нежный свет наполняет пространство, окутывая теплым сиянием полированные деревянные полы и зеркальные стены. По периметру стоят балетные станки, а в стены встроены колонки. Воздух наполнен возбужденной энергией, танцоры снуют по залу, и я внезапно чувствую себя на своем месте.

Когда наш хореограф Адриан Кейн представляется всем собравшимся, все замолкают.

— Всем доброе утро. Давайте начнем.

Нам сразу же велят выстроиться по персонажам, и, конечно же, поскольку мое имя стоит первым в списке, я встаю первой. Все взгляды прикованы ко мне, и меня пронзает чувство неуверенности.

Оно остается со мной даже, когда называют имена других танцоров. Адам, который будет играть принца Зигфрида, — мой партнер. Он ниже меня, его рост, наверное, чуть меньше метра восьмидесяти, и он худощав. Его черные волосы и симметричные черты лица делают его похожим на настоящего принца.

Он лишь кивает мне в знак приветствия. Я списываю его отстраненность на нервозность, возможно, ту же, что и у меня. Мою дублершу зовут Эшли. Ее пронзительные голубые глаза впиваются в меня, как хищник в добычу. В ее взгляде сквозит тревожная холодность, от которой по спине бегут мурашки. Я отгоняю это чувство. Она заберет у меня эту роль только через мой труп.

Джейсон, исполняющий роль Ротбарта, приветствует меня крепкими объятиями. Тяжесть, сковывающая мои легкие, немного спадает.

— Никто не ожидал, что главную роль получит новичок, — говорит Джейсон.

— Думаю, мне повезло, — говорю я.

Он усмехается.

— Циммерман не любит испытывать удачу, и мы все слышали о твоем прослушивании. Такая реакция от них троих почти невозможна.

Он говорит это так обыденно, что я даже не утруждаю себя благодарностью. Впервые я действительно соглашаюсь с тем, что заслужила это.

— Но будь осторожна с ними двумя, — шепчет Джейсон, кивая в сторону Адама и Эшли, которые стоят в стороне. Они разговаривают, но даже во время разговора их взгляды блуждают по комнате, оценивая обстановку. — Они — воплощение зависти, а с такими никто не хочет иметь дело.