Связанные (ЛП), стр. 56

— Да, она мне недавно написала, — она убирает несколько тарелок. — Кстати, я официально расторгла договор аренды своей квартиры. Я могу остаться здесь еще на несколько недель, если ты все еще этого хочешь.

— Конечно хочу, Сэйдж. Я бы никогда не позволил тебе вернуться туда.

— Там было не так уж и плохо. Только благодаря той квартире я могла позволить себе заниматься балетом. А крысы лишь иногда перегрызали провод от моего ноутбука.

Я усмехаюсь и притягиваю ее к себе, забирая тарелки из ее рук, чтобы расставить их на столе. Ее взгляд скользит между моими губами и глазами, и я не могу сдержать ухмылку. Мы не говорили о том, что произошло в ванной, или о моем целибате, поэтому она начинает сомневаться, когда мы стоим так близко. Я сдерживаюсь только из-за этой клятвы и из-за того давления, которое окажу на нее, если нарушу это правило. Было бы так чертовски легко посадить ее на стол и почувствовать ее тепло, но я знаю Сэйдж и знаю, насколько все может усложниться из-за одной этой вещи. Я не буду еще одним человеком, который отнимет у нее что-то. Потому что я знаю, что если она будет со мной так, как я того хочу, то пути назад для меня не будет.

Иметь установленные правила очень удобно. Мы оба ясно понимаем, когда этому придет конец, и оба получим то, ради чего все начинали: она — свое место в Театре Современного Балета, а я — уверенное место в «Тандер».

Но сейчас, пока мы балансируем на тонкой грани, руки Сэйдж сжимают мою футболку, и ее сердце бешено колотится. Я сдерживаюсь, чтобы не поцеловать ее, потому что знаю: если мы начнем, я не смогу остановиться, пока лазанья полностью не остынет.

— Как прошел твой день? — вместо этого говорю я.

Выражение лица Сэйдж меняется.

— Хорошо. За исключением того факта, что у меня не получаются фуэте, хотя я исполняла их миллион раз. И прыжки у меня тяжелые и вялые. О, и еще оценка Шона за экзамен по физике.

Она щиплет переносицу. Конечно, ко всему прочему она еще и думает о брате.

— Шон — умный парень. Уверен, он на отлично сдаст остальные экзамены, — ему лучше постараться. — Тебе нужно сосредоточиться на себе. Ты вымотана, отдохни, и я уверен, что в день прослушивания ты будешь в идеальной форме, — чтобы снять напряжение с ее лица, я массирую ей виски и наблюдаю, как она расслабляется с каждым круговым движением.

— Иногда мне кажется, что ты слишком много для меня делаешь.

— С тобой ничего не бывает слишком много.

Наши взгляды встречаются, и на этот раз у меня не хватает сил игнорировать это притяжение. Она стонет мне в губы, словно соскучилась по этим ощущениям. Я тоже соскучился и показываю ей это, углубляя поцелуй. Мы избегали прикосновений, которые могли бы привести к большему, чтобы не напрягать мои больные мышцы, и, хотя это было мучительно, воспоминания о том, что случилось в ту первую ночь в моей ванне, все еще достаточно свежи, чтобы составлять мне компанию на протяжении всего дня.

Внезапно Сэйдж отстраняется. Я смотрю на нее затуманенным взглядом, все еще ощущая прикосновение ее губ к своим.

— Как твоя голова? Ты принимал ванну с английской солью, которую я приготовила для тебя сегодня утром?

И она еще думает, что я слишком много для нее делаю.

— Нормально, и ванна мне помогла. Осталось дождаться, когда доктор Харрис разрешит мне играть.

— Хорошо, — она задумывается на минуту. — Ладно, можешь снова меня поцеловать.

— Спасибо, — говорю я, улыбаясь, прямо в ее губы.

Остаток вечера мы проводим за просмотром второго матча финала в масках панд, а Сэйдж засыпает у меня на коленях под звуки голосов репортеров, пока я играю с ее волосами. Вокруг царит хаос, но она выглядит умиротворенной. В этот момент я уверен, что даже эта проклятая травма того стоит, если я могу проводить ночи вот так. Даже если это ненадолго.

Глава 34

Сэйдж

Можно ли посчитать непрофессиональным то, что меня вырвет на директора Театра Современного Балета? Надеюсь, что нет, потому что у меня в животе все сжимается, когда я выхожу на середину сцены и вижу в зрительном зале три очень известных лица из мира балета, которые смотрят на меня.

Последние несколько недель были для меня более напряженными, чем когда я танцевала в «Щелкунчике» четыре раза подряд. Элиас восстанавливался после травм и угрюмо смотрел игры из дома. Однако, когда я прихожу домой и вижу еще больше выпечки, а он уговаривает меня попробовать ее, на его лице появляется самая широкая улыбка за последние недели. Но это ненадолго, потому что после того, как «Тандер» обыграли «Бостон» в финале Восточной конференции, они проиграли три матча из пяти, а это значит, что если завтра они снова проиграют, то вылетят. Поскольку Элиасу разрешили сегодня тренироваться, он, скорее всего, выйдет на лед, так что он испытывает огромное давление. Он сказал, что из меня получится отличная медсестра, потому что я очень строго следила за процессом его выздоровления. Я отказывалась, когда он пытался заманить меня в свои гипнотические объятия одним из своих дразнящих прикосновений. Это давало Элиасу время изучать записи игр, пока я репетировала перед прослушиванием.

Я позаботилась о том, чтобы все было идеально: пуанты, одежда, прическа — в которую Элиас помог мне вплести стразы, — и самое главное — мое выступление. Номер Белого и Черного лебедя, к которому я без устали готовилась, запечатлелся в моей памяти, и даже тревога, подступающая к горлу, не может этого изменить.

Судьи занимают три центральных места в зрительном зале. Обри Циммерман, художественный руководитель Театра Современного Балета; Сара Чанг, известная прима-балерина; и Адриан Кейн, уважаемый хореограф. Я провела доскональное исследование в отношении их троих, хотя прекрасно осознаю их влияние на балетное сообщество.

Во взгляде Обри Циммермана мелькает узнавание, мимолетное одобрение, но этого достаточно, чтобы я почувствовала себя на вершине мира. Он, наверное, помнит меня с первого открытого прослушивания, на которое я пришла, и надеюсь, что сейчас он заберет свои слова обратно.

Когда начинает играть музыка, я забываю обо всех отказах, которые приходили мне по электронной почте, и позволяю Чайковскому завладеть моим телом. По моим венам разливается адреналин, заглушая стук сердца и непрекращающийся поток сомнений в моей голове. Мягкие ноты направляют мои движения с той же стойкостью и решимостью, за которые я держалась обеими руками, потому что в тот момент, когда отпущу их, я знаю, что для меня все закончится.

Каждая дополнительная смена на работе, каждая ссора с родителями и каждый час, который я потратила на то, чтобы обеспечить Шона, — все это вплетено в ткань каждого плие. Но теперь я не позволю прошлому диктовать мне, каким должно быть мое будущее. Это моя возможность показать именно это.

Скользя по сцене, я мельком вижу лица судей: пронзительный взгляд Циммермана прикован ко мне, выражение лица Чанг нечитаемо, а в проницательных глазах Кейна мелькает благоговение.

На мгновение меня охватывает сомнение, но я отгоняю его, не позволяя ему сбить меня с пути. Когда музыка ускоряется, сигнализируя о появлении Черного лебедя, я забываю обо всех запретах и подпитываю ее тьму.

А затем, когда последние ноты песни эхом разносятся по залу, я исполняю главное гран жете, которое, кажется, заставляет все вокруг замолчать. В этот краткий миг невесомости я испытываю всепоглощающее чувство эйфории и своего рода умиротворение от этой роли. Добьюсь я успеха или нет, я знаю, что отдала этой роли все.

С легкостью, которой я никогда раньше не испытывала, я завершаю свой последний круг. Когда я поднимаю глаза, все трое судей стоят. Они ничего не говорят. Моя грудь вздымается, дыхание прерывистое, пока я пытаюсь обрести дар речи. Нервы берут верх, и тревога снова овладевает моим телом.