Связанные (ЛП), стр. 30

— Будешь так меня обнимать, я могу и забыть, что это все фаль…

Он прерывает меня, прижимаясь своими губами к моим.

Поцелуй нежный и неуверенный, как будто он удивлен, почувствовав мои губы на своих, готовые и отвечающие без малейшего сомнения. Я сжимаю кулаки на его футболке, желая, чтобы он был ближе, несмотря на знойный летний ветерок. Он наклоняет мою голову, чтобы углубить поцелуй, и мои нервы запутываются в клубок разноцветных рождественских огней. Он сжимает в кулаке мои волосы, и боль сопровождает горячее желание, разжигающее мое сердце. Мой разум работает в ускоренном режиме, пытаясь понять смысл этого властного прикосновения, этого действия, подобного пыльной детали пазла, которую ты находишь на полу, чтобы наконец-то сложить полностью картинку.

Элиас Уэстбрук любит контролировать ситуацию.

Если бы мое собственное сердце не было в таком беспорядке, я бы удивилась, как его сердце бьется под моей ладонью. Мой вздох — это чистый восторг и удовлетворение, но его ответный стон — это мучение. Быстрое, дразнящее движение его языка оставляет в моем рту покалывание.

Когда он отстраняется, я теряю равновесие. Как будто я прокатилась на американских горках и должна опереться на что-то, чтобы не упасть. Но если я обопрусь на Элиаса, уверена, что сорву с себя одежду и попрошу его взять меня в школьном туалете или еще что-нибудь столь же глупое.

Вспышка белого света возвращает меня на землю. Подросток стоит в толпе семей и беззастенчиво направляет на нас свой телефон.

Мой взгляд возвращается к бесстрастному выражению лица Элиаса, и на секунду мне кажется, что я придумала себе этот поцелуй. Но блестящий след от блеска на его губах напоминает мне, что это было взаправду. Я хочу покрыть его блестящими отпечатками в форме губ и завладеть им, как животное.

— Вы, наверное, ее парень.

Голос Эми Лоран заставляет меня напрячься, и я отталкиваю Элиаса. Он пожимает руку моей бывшей учительнице и гордо кивает.

— Да, мэм.

— Я преподаю Сэйдж уже очень давно, но никогда не видела, чтобы она танцевала так свободно. Приятно на это смотреть, и надеюсь, что отчасти это благодаря вам.

— Это все ее заслуга. На сцене она становится совсем другим человеком, — Элиас притягивает меня к себе, а она смотрит на нас с широкой улыбкой, от которой у нее, наверное, болят щеки.

— Пойдемте, нам нужно сфотографироваться всем вместе, — говорит мадам Лоран.

Танцоры приводят своих партнеров и родителей, и все толпятся вокруг нас.

Во время общей суматохи я не могу сдержаться, хватаю его за куртку и тяну к себе.

— А как же никаких публичных проявлений чувств? — шепчу я, когда он наклоняется.

Я вижу, как его кадык подпрыгивает, прежде чем он отвечает:

— В тот момент это казалось необходимым.

— Так это не было притворством? — мое сердце бешено колотится.

— Нет.

— Нет?

— Ты была в секунде от того, чтобы сказать, что все это — ложь, причем вокруг нас были люди. Они снимали нас на телефоны. Я видел статьи о том, что это пиар-ход, и не хотел подливать масла в огонь.

Я сдуваюсь. Он пытался заставить меня замолчать, но даже когда моя надежда угасает, мой разум цепляется за последнюю часть его предложения.

— Ты все еще их читаешь?

Он пожимает плечами.

Даже несмотря на то, что мои губы все еще покалывает от того поцелуя, я раздражена, что Элиас все еще позволяет заголовкам влиять на него. Он не заслуживает этого, и я хочу ему это доказать.

Элиас садится на скамейку рядом с мадам Лоран, затем обнимает меня за талию и притягивает к себе на колени. Я напрягаюсь.

Его губы касаются моего уха.

— Расслабься.

Я с трудом удерживаю неуверенную улыбку, затем вспыхивает вспышка фотоаппарата, и я понимаю, что Элиас вообще не смотрел в камеру. Его глаза были прикованы ко мне.

Глава 18

Сэйдж

Вечерний свет окутывает студию мягким сиянием, освещая деревянные полы, пока я занимаюсь со своими учениками.

— Поднимите руки и помните, все линии должны быть ровные, а движения — мягкими.

Сегодня на уроке у меня смешанный класс из детей от шести до девяти лет. Мы отрабатываем основы, чтобы дать им прочную базу. Они повторяют мои движения, и я даю им возможность попрактиковаться самостоятельно в течение нескольких тактов. Нина, одна из старших учениц, порхает по классу, помогая другим. Эта восьмилетняя девочка так напоминает мне меня, что я испытываю к ней некую нежность.

Бывали случаи, когда я видела, что она идет домой одна, поэтому провожала ее. Судя по тому, как она уходит в себя, когда я спрашиваю о ее родителях, можно сказать, что в семье у нее проблемы. Пока что я готова вмешаться, если понадобится, но я как никто другой знаю, каково это — иметь дерьмовых родителей. Балет — мое утешение, и я никогда не испорчу ей этот опыт, влезая туда, куда не надо.

Мой телефон вибрирует на краю зеркальной балки студии. Мое внимание отвлекается от Нины, и я смотрю в экран. Это голосовое сообщение от Театра Современного Балета, на прослушивание в который я ходила на прошлой неделе. Буря эмоций, которая поднимается в моей груди, не имеет ничего общего с успокаивающими нотами фортепиано, наполняющими комнату.

— И арабеск, тянемся, — подбадриваю их я, даже несмотря на то, что в душе зарождается предвкушение. Не желая больше ждать, я беру телефон, чтобы прослушать голосовое сообщение.

— Это Соня из Театра Современного Балета, мы звоним по поводу вашего недавнего прослушивания. К сожалению, на данный момент вы не прошли отбор. Наше осеннее прослушивание…

От отказа у меня в горле образуется неприятный комок, а в желудке — бурлит кислота. Я делаю глубокий вдох, чтобы скрыть разочарование, которое вот-вот вырвется наружу.

В течение следующих сорока минут урока голосовое сообщение лежит на моей груди, как якорь, и дышать становится невозможно. Но я умудряюсь закончить урок, не давая детям увидеть мой срыв. Я считаю это победой. Моей единственной победой за день.

Входя в квартиру Элиаса, я слышу телевизор в гостиной, и это немного облегчает чувство одиночества. Ребята уехали из города на выездную игру, поэтому последние два дня я питалась обедами, которые Элиас оставил для меня в холодильнике, и проводила несколько дополнительных уроков, потому что вдруг не могу выносить одиночество. Я знаю, что не должна привыкать быть частью его жизни, потому что раньше у меня не было подобного опыта, но теперь, когда они вернулись, я не чувствую себя такой одинокой.

Часть меня хотела вернуться в свою квартиру, но хозяйка сказала, что там нельзя будет жить еще некоторое время из-за задержек в страховой. Уверена, если бы они узнали, что я по глупости не потушила свечу, они бы отказали ей быстрее, чем огонь сжег мою одежду. Слава богу, что у меня есть страховка арендатора.

Я улыбаюсь, проходя мимо ребят, стараясь выглядеть веселой, но теряюсь, когда Элиас ловит мой взгляд. Надеюсь, он приготовил что-нибудь, что подавит это отвратительное чувство в моей груди. Я вздыхаю с облегчением, когда вижу на подносе маффины с черникой.

Я успела сделать только один укус, когда Элиас входит в кухню.

— Как прошло занятие? — он подошел к холодильнику, достал бутылку воды, открутил крышку и протянул мне.

Его вопрос бьет меня прямо под дых, и я стараюсь не дать волю чувствам. Но когда он рядом, та тяжелая ноша, что лежит у меня на плечах, так и просится на его сильные плечи. Все в нем прям кричит об утешении.

— Хорошо, — говорю я, делая глоток воды.

Одним шагом он сокращает расстояние между нами и поднимает мой подбородок. От этого прикосновения у меня в животе все переворачивается.

— Думаю, я заслужил, чтобы мне не врали.

Я проглатываю комок в горле.

— Мне снова отказали.

— Иди сюда, — его рука, поглаживающая мою спину, снимает груз, который давил на мои плечи всю эту неделю, и я прижимаюсь к его груди. Впервые в жизни я чувствую, что могу плакать не только в душе, но и перед кем-то, кто не разозлится, если я заплачу.