Жестокому миру вопреки, стр. 7

Забеременев во второй раз, мама пригрозила убить моего отца, если он назовет ребенка именем одной из своих «шлюх», но родился мальчик, и все ее тревоги исчезли. Отец назвал его Васфи, в честь своей матери, ситти Васфии, что, по мнению мамы, было ничуть не лучше. Нечего и говорить, что мама никогда не использовала имена, указанные в свидетельствах о рождении. Она держала данное реке обещание и звала меня Нахр. Брата Васфи звала Джехад, это имя она выбрала сама, что стало еще одним предметом споров между ней и ситти Васфией.

Только члены семьи и несколько человек из школьной администрации знали, что мое настоящее имя – Якут, и – будто здесь не обошлось без Провидения – когда американцы свергли Саддама и кувейтская полиция искала девушку по имени Нахр, мое удостоверение личности отвело от меня подозрения.

Моему брату повезло меньше. Его звали каким-либо из двух имен или сразу двумя – Васфи Джехад. Когда кувейтская полиция начала охоту на палестинцев, чтобы отомстить за то, что Ясир Арафат перешел на сторону Саддама, они знали, кого ищут.

Джехаду было всего три года, когда баба умер от сердечного приступа на руках у чужой женщины. Мама соврала и сказала, что он был дома, когда это произошло. Она сочинила историю со всеми подробностями, которые менялись от раза к разу. «На нем была красная фланелевая пижама, которую я ему купила», – как-то рассказала она. В другой раз он оказывался в зеленой пижаме или просто в нижнем белье. В этой версии ей приходилось быстро одевать его, пока не приехала скорая. Мама была ужасной лгуньей, но правда оказалась слишком унизительной, пускай все ее и так знали, и мама знала, что они знают. Ложь нужна была не только для того, чтобы защитить нас с мамой от позора. Я думаю, она хотела защитить и баба тоже. Несмотря ни на что, мама очень любила отца. И он по-своему любил ее.

Однажды в пылу спора о деньгах (а речь обычно шла только о деньгах) ситти Васфия обвинила маму в смерти отца, ее единственного сына.

– Если бы ты была хорошей женой, он не ходил бы к другим женщинам, – буднично сказала ситти Васфия, как если бы положила в рот приготовленную мамой еду.

– Если бы ты воспитала мужчину, который знает, как держать свой член в штанах и приносить деньги в семью, вместо того чтобы тратить их на шлюх, нам бы сейчас не о чем было спорить, – парировала мама.

Тем вечером я слышала, как она просит прощения за сказанное у моего умершего отца. «Я прощаю тебя, любовь моя. Я скучаю по тебе», – мягко произнесла она в пустоту.

Палестинцы, которые были изгнаны из своих домов в Иерусалиме, Хайфе, Яффе, Акке, Дженине, Вифлееме, Газе, Наблусе, Назарете, Мадждале и во всех крупных палестинских городах, нашли пристанище в Кувейте. Нефтяной бум предоставил возможность начать там новую жизнь. Хотя Кувейт никогда не предоставлял нам ничего, кроме временного проживания, давая понять, что мы там всегда лишь в статусе гостей, палестинцы процветали и оказали большое влияние на образ Кувейта, каким его знает мир сейчас. Мы участвовали почти во всех сферах жизни и вносили свой вклад, но оставались низшим классом.

Я знала это, но это ничего для меня не значило. Я любила Кувейт. Он был моим домом, и я была верной подданной королевской семьи. Каждый день в школе я вместе с другими учениками вставала в шеренгу, чтобы спеть национальный гимн. Я пела со страстью и с преданностью сменявшим друг друга эмирам Кувейта. Я скорбела, когда в 1977 году умер эмир Сабах Салем ас-Сабах. И каждое двадцать пятое февраля мы устраивали безумные вечеринки, чтобы отпраздновать День независимости Кувейта, как будто речь шла о нашей собственной независимости.

В кувейтцах мне нравилось все – их изящные халиджийские саубы, их мачбус с подрумяненной курочкой и острым соусом, их дивании, традиционные ныряния за жемчугом и народные обычаи. Я даже выучила их диалект и танцевала халиджи «лучше, чем лучшие из них». Так мне кто-то сказал. В восьмом классе меня даже взяли в основную труппу, которая выступала на празднике в честь королевской семьи в День независимости с трансляцией по телевидению. Но, в отличие от остальных, на следующий год меня не пригласили, потому что люди настрочили жалоб, утверждая, что такая честь должна быть оказана только кувейтским детям.

– Им не нравится, когда палестинцы хоть в чем-то их превосходят, – сказала мама, чтобы подбодрить меня, но это лишь усилило раздражение. Мне не нравилось, когда она негативно отзывалась о кувейтцах. Для нее все сводилось к палестинской идентичности и тому, что весь мир ополчился на нас. Только пройдя сквозь время, войну и тюрьму, я поняла почему.

– Видела, как все тут набросились на зейт-о-заатар, подражая нам? – Она громко рассмеялась.

Я разглядела пломбы у нее во рту. Теперь, одна в Кубе, я смеюсь, вспоминая этот день, и мне кажется, что серебряные пломбы, которые я помню, – мои собственные. Я говорю маме, что мне очень нравилось, когда она так хохотала. Охранники привыкли, что я веду беседы со стенами. Я знаю, что, кроме меня, тут никого нет. У меня нет галлюцинаций. Но память рисует перед глазами картинку более живую, чем реальность. Я вижу, чувствую и слышу Джехада, ситти Васфию, маму, баба. Но чаще всего я здесь с Билялем.

Когда я росла, не было мобильных телефонов и компьютеров, а телевизор показывал всего два канала – один на арабском, другой на английском с субтитрами. Передачи начинались вечером и заканчивались в полночь. В начале и в конце эфира оба канала пускали чтение сур из Корана; детьми мы нетерпеливо ждали, когда закончат читать и мы сможем посмотреть мультики («Том и Джерри» или «Хитрый койот и Дорожный бегун»), за которыми шли мыльные оперы. Раз в неделю по каждому каналу показывали фильм, прошедший жесткую цензуру, вырезавшую любые намеки на физическую близость, поэтому я ни разу не видела влюбленных, которые хотя бы держатся за руки. Было заметно, где сцену порезали. Сначала шел кадр, где герои, пристально глядя друг другу в глаза, наклоняются для поцелуя, а через секунду они уже стоят, отдалившись. Картинка дергалась, побуждая нас дорисовывать в воображении поцелуй или нечто большее. Мне не то чтобы это удавалось. Я могла представить то, о чем уже имела представление, – а это был лишь простой поцелуй в губы, пока Суад Марзук не сообщила нам, группе оголтелых четырнадцатилетних подростков, что взрослые целуются с языком. Мы подумали, что она врет, но все равно решили попрактиковаться друг с другом. К шестнадцати годам я думала, что знаю о любви все. Нам с подругами удалось достать один или два непристойных журнала. Однажды мы даже стащили видеокассету с порно.

Я была прирожденной кокеткой и щедро пользовалась вниманием мальчишек, но у меня никогда не было настоящего парня, как у некоторых моих подруг. Они тайно встречались в парке, чтобы просто подержаться за руки. Мы считали себя смелыми и дерзкими, но самое большее, на что некоторые из нас могли пойти, – это поцелуй. Я верила заповедям моего мира, что Бог предназначил для меня единственного мужчину и жизнь начнется тогда, когда я найду его. Мое тело пылало огнем при мысли о замужестве и детях, прямо как у актеров в порнофильме.

Мне было семнадцать, когда я познакомилась с Мухаммадом. Ему было двадцать пять. Он жил на родине, в Палестине, а в Кувейт приехал навестить тетю, Умм Насим, нашу соседку этажом выше. Мы все видели в новостях месяц назад, как его освободили из израильской тюрьмы, и теперь мои подруги завидовали, что он живет в нашем доме.

– Он такой же красавчик, как и по телику? – спросила одна. Я еще не видела его лично, но по телевизору он показался мне обычным и старым.

– Я слышала, он ищет себе жену после семи лет, проведенных в тюрьме, – сказала другая.

– Нахр, мы же можем позависать у тебя дома? – спросила третья.

– Да что с вами не так? В мире что – закончились мальчики нашего возраста? – шикнула я на них.

Они смотрели на меня как на ненормальную.