Жестокому миру вопреки, стр. 6

– Я хочу покурить, хабибти. Сходи, открой третий ящик. У дальней стенки будет завернутая в носки пачка.

Мама всегда лавировала между периодами «пачка сигарет в день» и «пытаюсь бросить». Среди подруг я единственная в том возрасте не пыталась тайком покурить. Я прочитала комикс о том, как западные компании используют табак, чтобы медленно убивать нас и при этом забирать все наши деньги и ресурсы. Отказ от курения был актом протеста, и мне нравилось читать всем лекции о заговоре Запада, но я не хотела портить момент, поэтому, пока на кухне закипал чайник, я послушно принесла маме «Мальборо».

– Да благословит Господь тебя и все твои дни, дочка, – сказала она, когда я вернулась с чайником, двумя чашками, веточкой свежей мяты, сахаром и затасканной пачкой «Мальборо». Обычно мы смотрели, как под нашим балконом на узкой улочке играют дети, но сегодня был день стирки, и развешенная сушиться одежда загораживала обзор. Как учила мама, я повесила джинсы и рубашки брата на внешние веревки, ближе к улице, затем мамины дишдаши. Мои брюки, платья и рубашки висели посередине, скрытые от похотливых взглядов проходящих мимо подростков, и, наконец, на ближайших к стенке балкона веревках мы развешивали нижнее белье. Вместо происходящего на улице я видела лишь наши трусы, развевающиеся на ветру под голубым небом.

Наливая чай, я сказала:

– Мама, хватит терпеть ее выходки. Она ужасна!

– Иногда мне хочется отвезти ее в Амман, чтобы она жила там со своими дочерями, но это неправильно. – Она прикурила сигарету, затянулась, закрыла глаза и, удовлетворенно вздернув подбородок, выпустила изо рта облако дыма. – Твой отец, упокой Господь его душу, взял с меня обещание заботиться о матери, несмотря ни на что.

Обещания, данные мертвым, непреложны.

Моя мать могла дать отпор ситти Васфии, когда хотела, но в большинстве случаев она просто мирилась с ее характером. В отличие от меня, мама никогда не устраивала скандалов, если только речь не шла о защите ее детей; однажды именно из-за этого она пригрозила свекрови кухонным ножом. Мне было лет семь, и я просто зашла перекусить перед тем, как снова отправиться играть, но мама настояла, чтобы я осталась дома.

– Кроме того, – поддразнила она, – я думаю, ты уже слишком взрослая, чтобы играть с мальчиками. Они могут подумать, что ты к ним неровно дышишь.

Я не слышала, что сказала ситти Васфия, но моя мама пошла на кухню и вернулась с ножом.

– Клянусь Аллахом и Его Пророком, я отрежу тебе язык, если ты еще раз произнесешь что-нибудь подобное.

Чуть позже я спросила ее, что сказала ситти Васфия. Мама меня прогнала.

– Не лезь куда не просят, это взрослые дела, – сказала она.

В тот день я осталась дома, думая, что по возвращении отца с работы разразится скандал, но, когда он пришел, мама отправила меня к соседям. Что бы они ни обсуждали, это касалось меня. Было что-то, о чем я не знала. Конечно, если бы ситти Васфия увидела меня сейчас, вероятно, распустила бы слух об обстоятельствах моего рождения и сказала бы что-то вроде «яблоко от яблони недалеко падает» или того хуже.

По словам мамы, баба не очень-то любил работать по дому.

– Я же мужчина! А ты чего ожидала? – говорил он.

Но я помню, как он протирал наш стеклянный кофейный столик «Виндексом», новомодной заменой средству для мытья посуды, который указывал на то, что среди обитателей кувейтских трущоб мы принадлежали к среднему классу.

– Ялла, – он жестом приглашал меня составить ему компанию. – Спой, что выучила.

Я затягивала песню «Фаттума» Гаввара ат-Туше. По утрам в выходные, когда мама уходила к соседке выпить кофе, мы разучивали несколько новых строчек и я пела, пока он протирал кофейный столик. Из-за «Виндекса» на стекле появлялись радужные разводы, что приводило меня в восторг. Баба говорил, что это магия «Виндекса». На самом деле мы провели так всего два утра, но память каким-то образом растянула это на все мое детство, как будто мы с отцом пели и убирали каждый день.

При маме мне нельзя петь «Фаттуму».

– Почему? – спросила я баба.

– Она ненавидит эту песню, и нам обоим не поздоровится, если она узнает, что ты поешь ее.

Я разрывалась между любовью к отцу и преданностью матери. Но держала рот на замке, потому что такой уж я человек. Я также подспудно знала, что Фаттума, вероятно, – имя его новой девушки, и маме это тоже было известно.

Мне стоило бы помнить об отце больше. Когда он умер, я была уже достаточно взрослой, чтобы накопить связанные с ним воспоминания. Какое-то время я воображала некоторые события, желая, чтобы они происходили на самом деле: отец расчесывает мне волосы, учит чинить машины, посещает школу в родительский день, говорит моим тупым учителям поцеловать его в задницу, плавает вместе со мной в океане, читает мне, носит меня на плечах, заступается за меня перед мамой в день получения табеля с оценками и ставит на место ситти Васфию, когда она говорит, что я тупая как ослица, или когда она заставляет меня мыть рот с мылом за ругательства. Я представляла, что ему, как и мне, надоела мамина швейная машинка «Зингер» и он настаивает, чтобы она перестала шить нам одежду и отвела нас за покупками в торговый центр «Сальмия».

Но все, что осталось от отца, – это человек, который поет песню «Фаттума» и протирает журнальный столик «Виндексом», а затем умирает и превращается в размытый снимок без лица в рамке на стене в давно заброшенной квартире в Кувейте, стране, которая избавилась от нас.

Мама была беременна мной, когда Израиль сделал ее беженкой во второй раз. После побега из Хайфы в 1948 году она вместе с моим отцом обрела дом в родном поселении ситти Васфии, Айн-ас-Султане. А в июне 1967 года им всем снова пришлось сорваться с места, взяв только то, что поместилось в руках, и пройти пешком более восьми километров до моста Алленби, чтобы пересечь реку Иордан. Когда они добрались, на мосту была такая давка, что он в конце концов рухнул, как раз в тот момент, когда мама собиралась переходить. Несколько человек упало, и им пришлось ждать помощи. Кому-то так и не удалось выбраться. Но остальные продолжили пробираться по обрушенному мосту, цепляясь за тросы и обломки прямо в воде. Мама рассказывала: «Когда мы с твоим отцом переходили мост, я просто молилась Богу и заключила сделку с рекой. Я пообещала, что назову тебя в ее честь, если она не поглотит нас».

Но было бы слишком странно называть меня Иордан. Так что я получила имя Нахр. Река.

Отец оставил нас в безопасности в Иордании и, рискуя своей жизнью, отправился обратно в Палестину. Еще с первого раза в 1948 году палестинцы поняли, что уехать и спастись означает потерять все, в том числе и возможность вернуться. Вот почему на протяжении долгих месяцев баба жил один в нашем пустом доме, соблюдая комендантский час, пока Израиль укреплял свою власть над всей Палестиной. Должно быть, ему было больно находиться одному в жутковатой тишине опустевшего дома, где он рос с братьями и сестрами, окруженный будничной суетой большой семьи. И все же он остался и получил хавийу; отныне он мог находиться в Палестине в качестве резидента, в своем же родном доме. Он сказал, что это лучше, чем быть беженцем.

Баба приехал к нам, как только смог. Но его долгое отсутствие раскололо нашу семью, и, когда я появилась на свет, мои родители уже перебрались в Кувейт, где отец трахал первую из своих многочисленных подружек. Ее звали Якут, и именно это имя – а не Нахр – он записал в моем свидетельстве о рождении, не посоветовавшись с моей матерью. Вероятно, он был с Якут в ночь, когда у мамы начались схватки, скорее всего, был немного пьян, когда приехал в больницу, и все еще пребывал в неге романтического вечера, когда неосознанно назвал меня в честь своей новой любовницы, очевидно недооценив мамину сметливость и гнев.

Для палестинцев Якут – нетипичное имя. Оно чаще встречается у иракцев, вот почему я думаю, что любовницей моего отца была дочь Вавилона. Оно означает «рубин» – конечно, богатое и звучное арабское имя, спору нет. Но когда мама увидела свидетельство о рождении, она закричала, заплакала и ударила моего отца. Она разбила все тарелки в нашем доме, швырнув несколько в него, мечущегося то влево, то вправо. Он дал ей выпустить пар, извинился, поклялся, что мама была единственной женщиной, которую он любил, и пообещал, что больше так не поступит. Вероятно, после этого они занялись любовью, и какое-то время между ними царила идиллия, а затем этот сценарий повторился с другой женщиной.