Высшее общество (СИ), стр. 51

— Ваша атрибуция точно совпадает с моей. Каталония, тысяча шестьсот семьдесят второй. Браво, господин Фаберже.

Мы двинулись дальше.

В нескольких витринах я не удержался и сам указывал на достойные внимания детали.

На одном кольце Бургундии пятнадцатого века был не сапфир, а тёмно-синяя шпинель — характерная ошибка той эпохи, когда камни не различали до химического анализа. На одной броши итальянского Ренессанса я узнал клеймо мастерской Лоренцо Гиберти-младшего, которое обычно путают с венецианским аналогом. Кранц слушал внимательно и улыбался всё шире.

К тому моменту, когда мы дошли до зала восемнадцатого века, я уже понимал — экзамен я сдал.

Наконец, мы вошли в зал, посвящённый искусству России. Это была небольшая комната, обтянутая тёмно-зелёным шёлком, с четырьмя витринами, расставленными полукругом. Под направленным светом сверкали четыре предмета.

Четыре работы Дома Фаберже.

Я остановился у первой витрины, где под стеклом лежал портсигар, о котором барон упомянул ещё в Антверпене: гильошированная эмаль зелёного цвета поверх волнистой гравировки, золотая окантовка, бриллиант старой огранки на застёжке. Конец восьмидесятых годов девятнадцатого века.

— Прокатная эмаль, четыре слоя, — на автомате сказал я. — Подложка — серебро под тонкое золочение. Тогда так делали для лучшего сцепления.

Сам я этот конкретный портсигар не помнил — у нас их было слишком много. Но техника, манера, школа — всё было наше, и об этом я мог говорить часами.

— Я долго охотился за этим портсигаром, — заметил Кранц. — Купил на аукционе в Лондоне восемь лет назад.

— Хороший выбор, — отозвался я.

Во второй витрине лежала миниатюрная рамка для портрета. Серебро с бирюзовой эмалью. Один из любимых жанров заказчиков конца позапрошлого века, когда фотография набрала популярность.

— Конец девяностых годов девятнадцатого столетия, — сказал я.

В третьей витрине обнаружилось пасхальное яйцо. Не из числа императорских, разумеется — заказ одной из дворянских семей. Голубая эмаль, серебряные ободки, внутри — миниатюрная икона.

— Девятьсот пятый, — определил я. — Поздняя работа под руководством моего прапрадеда. Видите, как здесь идёт ободок? Уже его последняя манера, перед тем как мастерскую возглавил мой прадед.

В четвёртой витрине находилось главное сокровище Кранца.

Это был миниатюрный настольный обелиск, около пятнадцати сантиметров высотой. Тёмный лазурит, золотая окантовка, бриллианты на гранях, в центре — небольшая рельефная сцена. Богиня Афина, ведущая молодого героя. Аллегория, заказанная, как пояснил Кранц, отцом — для сына, на совершеннолетие.

Этот обелиск я помнил очень хорошо. Я сам делал его в восемьдесят восьмом году по заказу барона Эстерхази.

Я смотрел на свою же работу через стекло витрины и ничем не выдавал того, что творилось у меня внутри. Никаких особых чувств — я давно научился отделять прошлую жизнь от нынешней. Но узнавание всё же было, словно встретил старого друга, с которыми годами не виделся.

— Замечательная вещь, — сказал я. — Один из лучших обелисков прадеда. Композиция с богиней — редкая для нашего Дома, мы редко работали с античными сюжетами.

Барон улыбнулся во все зубы.

— Господин Фаберже, вы меня радуете. С вами действительно приятно говорить о деле. Прошу в мой кабинет. Думаю, настало время обсудить предмет нашей встречи.

Кабинет Кранца здорово отличался от остальных залов дворца.

Это был не парадный салон, а рабочее место коллекционера. Высокие стеллажи с каталогами и справочниками — на немецком, английском, французском, русском. На большом письменном столе царил идеальный порядок. У окна я заметил отдельный стол для экспертизы под мощной направленной лампой.

И, конечно, кофе.

Едва мы вошли, лакей в белых перчатках внёс серебряный поднос. Две фарфоровые чашечки с настоящим венским меланжем, два гранёных стакана с водой, маленькие пирожные в шоколаде.

Мы устроились в креслах у журнального столика.

— Прошу, — Кранц чуть наклонил голову. — Прежде чем перейдём к делу, выпьем кофе. У меня старая привычка — серьёзные сделки начинать с хороших напитков.

Меланж был отменный — густой, с шелковистой пенкой, с правильной горчинкой.

— Прекрасный кофе, — сказал я.

— У нас хороший семейный поставщик, уже в третьем поколении. — Кранц улыбнулся. — В таких делах перемен мы не любим.

Мы поговорили ещё несколько минут о коллекции, новых аукционах. Барон был мастером светской беседы.

Потом, поставив чашку, он перешёл к делу.

— Господин Фаберже. Я предлагаю не тянуть. Сюда прибыли три эксперта. Если вы не возражаете, перейдём непосредственно к осмотру вашего экземпляра.

— Не возражаю, — отозвался я. — Зовите.

Кранц коротко позвонил в маленький колокольчик на столе, и через пару минут в кабинет вошли трое.

Первым был пожилой господин с седой бородой, в твидовом пиджаке и круглых очках. Лицо у него было сухое, академическое.

— Профессор Эрнст Хольцманн, — представил его барон. — Венская академия художеств, кафедра прикладного искусства. Специалист по русскому ювелирному искусству девятнадцатого века. Автор книги «Русские ювелиры эпохи историзма».

Я пожал ему руку. Хольцманна я знал по публикациям — солидный был учёный.

— Господин Карл Майнингер, — продолжил Кранц, представив второго гостя. — Артефактор, член Австрийской гильдии. Восьмой ранг.

Майнингеру было лет пятьдесят. Сухой, подтянутый, с внимательными голубыми глазами и аккуратной короткой стрижкой. Мы обменялись приветствиями.

— И, наконец, доктор Иоганн Райнер. Химик, материаловед. Заведующий лабораторией Венского технологического института.

Доктор Райнер был самым молодым из троих, на вид лет сорока. С собой у него был небольшой чемоданчик, в котором, как я предположил, находилось переносное оборудование.

— Господа, — сказал я, открывая саквояж и доставая бархатное ложе с кулоном. — У вас карт-бланш. Смотрите, измеряйте, проверяйте — всё, что считаете нужным. Документы также прилагаются.

Я протянул профессору Хольцманну пакет с разрешениями и заключением. Тот аккуратно вскрыл его, бегло проверил печати, кивнул и передал бумаги Майнингеру.

Кулон лёг на стол под направленную лампу, а я сел в кресло, отпил кофе наблюдал. Это была моя любимая часть — смотреть, как профессионалы делают свою работу.

Хольцманн начал первым. Он надел очки, взял лупу и склонился над кулоном. Минуты три рассматривал клеймо. Потом перевернул и осмотрел оборотную сторону. Затем — закрепку каждого камня поочерёдно и записал что-то в блокнот.

— Клеймо подлинное, — сказал он негромко по-немецки. — Пётр Карл Фаберже, петербургская мастерская, период между восемьдесят пятым и девяносто пятым. Скорее всего, конец восьмидесятых — техника закрепки центрального алмаза характерна именно для этого времени.

Майнингер тем временем приступил к артефактному контуру. Он осторожно положил ладони над кулоном, не касаясь, закрыл глаза и какое-то время оставался неподвижным. Потом провёл указательным пальцем над контуром, словно водя по невидимой схеме.

Минут десять он работал в полной тишине.

— Контур цел, — наконец произнёс он. — Двойная разводка усиления воздушной стихии, основной контур через центральный алмаз, вспомогательный — через александриты. Третий контур, тонкая разводка по топазам, отвечает за стабилизацию. — Он открыл глаза. — Работа Грандмастера, никак не ниже восьмого ранга. Вязь не повреждена ни в одной точке. Артефакт активен.

Доктор Райнер взялся за кулон последним. Он открыл чемоданчик, достал переносной анализатор — компактный спектрограф, какие используют для бесконтактного анализа сплавов, — и направил его на оправу. Аппарат тихо загудел, на маленьком экране начали проступать линии спектра. Райнер несколько раз поменял угол, сделал ещё пару замеров, потом отошёл от стола.

— Золото семьсот пятидесятой пробы, — произнёс он. — Сплав с медью и серебром в характерной для конца девятнадцатого века пропорции. Незначительные следы платины — это нормально для русского золота того времени, тогда ещё не умели её отделять полностью. — Он сверился с экраном. — Никаких следов современных вмешательств. Подлинная работа того периода, без реставраций.