Белокурый: Права наследства (СИ), стр. 61

— Не хочешь Танталлон? — удивился Джеймс. — Откуда такое нестяжательство, дорогой мой?

Если Ангусу удастся ускользнуть от мести короля, его счет к Босуэллу и так будет оплачен хорошо, если не десятилетием blood feud. Не всякий идущий в рот кусок можно проглотить, не подавившись, как говаривал Брихин. Судьба придворного, связан и обойден, и воистину данайский дар.

— К чему мне Танталлон, Ваше величество, если вы даже в мой кровный Хейлс меня отпустить не желаете… — отвечал Патрик, улыбка его мелькнула и исчезла. — Дражайший кузен Джейми, я ждал этого часа, сколько себя помню — вернуться к своей семье, к своему предназначению. Род пятнадцать лет жил без главы, мое место на Границе. И вы сами дали мне эту власть, я должен оправдать доверие.

— Ах, вот как? — король усмехнулся, как-то странно взглянув на кузена. — Ну, что ж, поезжай с Богом, Белокурый, хотя… лучше бы ты остался. Но смотри, вернись, когда я тебя призову обратно — для настоящего дела, для чести, для милости.

— Спасением души клянусь, сир, — Патрик Хепберн, все еще коленопреклоненный, почтительно поцеловал руку короля, но эта рука взяла его за шиворот, поднимая обратно на ноги — ростом с Джеймсом Стюартом они были почти вровень, граф — чуть выше своего государя.

Король еще раз долго посмотрел в синие глаза кузена, крепко, по-братски обнял его… усмешка Белокурого над плечом Джеймса Стюарта говорила сама за себя.

Да сдохнут от зависти все, кто в придворной фортуне не поднялся до него, Патрика Хепберна, третьего графа Босуэлла!

— Я тебя не забуду, — улыбаясь, пообещал король.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, июль 1528

Ему предстояло еще одно прощание — в Босуэлл-Корте он оставлял железного Джона. Джон Хепберн паковал свои книги, бумаги и немногочисленный скарб, собираясь на постоянное жительство в епархию. В кабинете все было перевернуто вверх дном, бастард в ножнах, лежащий поперек Библии — вот подлинный образ натуры младшего дяди, как он есть.

— Как леди-бабушка? — едва войдя, спросил его граф. Не то, чтобы он очень рвался к смертному одру старой графини, но родня есть родня. — Я успею?

— Вполне. Спасибо, абсолютно здорова, — отвечал епископ. — Это я решил, что вы слишком долго болтаетесь у придворной коновязи, ваша милость.

— Ну, я должен был догадаться, — усмехнулся граф. — Видит Бог, вы неподражаемы, дорогой дядя…

— Поедешь на юг, — напутствовал его Брихин, — передашь вот эти письма к леди-матери в Хейлс, а также горячий привет в Хермитейдж драгоценному братцу Болтону, вместе с пожеланием, чтобы он не опух от пьянства прежде, чем мы увидимся вновь. В Крайтоне подхватишь с собой Ролландстона до Лиддесдейла, и я буду за тебя спокоен… насколько, конечно, вообще можно быть за тебя хоть в чем-нибудь спокойным. Приедешь — вели МакГиллану отпустить троих бело-серых с голубятни, а то, пожалуй, братья на радостях забудут послать мне весточку. Ну? Что-то еще хочешь спросить?

— Да, — Патрик кивнул. — Я вот о чем… не рано ли еду?

Странная просьба — не приказ — короля застряла где-то на границе его сознания легким недоумением.

— Рано? — переспросил удивленный Джон. — Ты получил от Стюарта все, что мог: признание всех титулов, должностей и земель отца и деда, чего же тебе еще? Вдобавок ты — лейтенант по Юго-востоку и хранитель Марки… он заплатил нам по совести. Ко двору, мальчик мой, надо наезжать редко и на короткий срок, взяв все, что нужно, и быстро убираясь восвояси. Стюарты не приносят большого счастья Хепбернам, запомни. Оставайся Босуэллом — лэрдом Лиддесдейла, твори там, что пожелаешь, но не суйся под нос королю, даром, что он так молод. Пусть о тебе мало знают и пусть тебя редко видят, ты так прожил до сей поры и не вижу повода это менять. Тайна и безвестность еще никому не повредили.

— И это говорите вы? — расхохотался Патрик. — Вы, который, не моргнув глазом, втравили меня в заговор против Ангуса? Вы ведь просто использовали мое имя, дорогой дядюшка, и меня самого, как тряпичную куклу, в виде приманки для регента?

— Ты сам прекрасно туда втравился, — парировал епископ, слегка раздосадованный тем, что племянник так хорошо его понимает. — Тебе ведь хотелось приключений, разве нет? Так или иначе, мы уже взяли от этого дела все, что могли, и нам пора по домам. Ты — на юг, в родовое гнездо, я, наконец — на север, к себе в Брихин. Иди, простимся, едва ли мы скоро увидимся, племянничек… и не могу не сказать, что я с невыразимым облегчением слагаю с себя тревоги, связанные с твоей опекой!

И оба рассмеялись, затем обнялись. Брихина и Босуэлла всю жизнь связывала самая искренняя симпатия. И — горстка новостей напоследок, чтоб было, чем острому уму епископа развлечься в дороге:

— Кто же канцлер?

— Данбар, конечно!

Кивнул, чуть улыбнулся:

— А Морэй?

— Секретарь Тайного совета.

— Отлично. Кого он еще призвал?

— Епископы Абердина и Ротса, насколько помню, лорды Максвелл и Флеминг, и этот ваш знакомец, Уолтер Скотт…

— Да, слыхал я, что английский посол уже упрекал нашего короля в том, что он прогнал от себя людей сведущих — читай, Ангуса — и заменил их приграничным жульем. Хоумов король ведь купил с потрохами? Да еще горцы: Аргайл, Хантли, леди Сазерленд, мастер Гленкэрн. Сейчас он соберет вокруг себя крупнейших баронов королевства, а потом… — епископ размышлял вслух, как иной музыкант напевает, сочиняя кантату. — А потом он скинет магнатов, опершись на первое сословие, заменив им второе. Умно!

— Не любите вы короля, ваше преподобие.

— Да и я прочих людей-то… не очень. Если еще не заметил. Твари Божьи — одно слово. Властителя же любить и не нужно, его нужно умело использовать, чего тебе и желаю. Что, уже уходишь?

— Я что-то забыл?

— Так, граф, самую малость. Собственную печать. За государственной ты мотался в Эдинбург и обратно из Стерлинга, а твою-то личную что?

И через стол бросил в руки графа маленький кожаный кошель:

— Впредь не допускай подобной оплошности. Рассеянности не место в делах, касающихся власти и денег.

Мешочек из тисненой кожи лег в ладонь молодого графа тяжелей собственного веса, потому что именно в нем — ощутил сейчас Патрик — и была его настоящая власть, воплощенная в деньгах, землях, людях… Сент-Эндрюс, детство, Брихин и его опекунство стремительно становились тенями прошлого, отходя на второй план перед острыми соблазнами будущего. Еще раз взглянул на печать в руке — гербовый щит, увенчанный оперенным шлемом, львы, стропила, роза и якорь — потом на дядю:

— И что, конец нашей большой игре?

Джон Хепберн рассматривал его задумчиво, пару мгновений всего, словно напрасно искал сходства с кем-то, потом, еще без сутаны, но уже в дорожном, в высоких сапогах, в узких кожаных штанах, сияя нарочитой белизной тонкой сорочки, пеной черной вышивки у запястий, привычно накинул на плечи джек рейдера. Сутана — всегда вторым слоем, всегда, и подлинное — только изнутри.

Серые внимательные глаза, шрам на скуле, коротко остриженные рыжеватые виски.

— Я был должен, Патрик… но не тебе, твоему отцу. И я этот долг выплатил. С Богом!

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, лето 1528

Гулко отдавались шаги по плитам пола церкви Пресвятой Девы Марии, что в Хаддингтоне, настоятель почтительно пропустил вперед его милость, сам шел следом, поглядывая на молодого Босуэлла с любопытством — настоятель тоже был из дальней родни, из тех самых Хепбернов Крейгса. Долгие шаги в прохладном нефе, где тишина лежала на каждой плите, долгие шаги, неторопливые, как капли, журчащие в чаше со святой водой. Здесь лежали они, первые и из первых — и сам родоначальник, и его потомки, отец и сын, герои Оттербурна. Патрик Хепберн словно собирал себя по кускам, прикасаясь к могильным камням предков, становясь цельным и настоящим, но действительное настоящее ждало не здесь — и даже не в часовне францисканского монастыря. Прадед, прапрадед, дед… вот он, первый Босуэлл, чей плащ сейчас на его плечах, тезка, Патрик. Вот двоюродные деды, Адам и Джордж. Когда-нибудь и ему самому найдется здесь место. А вот и отец… постоял у могильной плиты в полу несколько мгновений, не зная, что говорить, о ком молиться. Очень странно было ощущать себя, живого, продолженьем того, мертвого. От плиты шел леденящий холод даже среди жаркого полдня, и, встряхнувшись, третий граф Босуэлл покинул последнее пристанище графов первого и второго, вышел на солнечный свет, вздохнул полной грудью, мигом оказался в седле.