О мече и серебре (ЛП), стр. 17

Я делаю глубокий вдох, пытаясь утешить себя, пытаясь заземлиться в этом моменте, потому что я не говорю об этом. Какого черта со мной? Я не нервничаю и не вываливаю это воспоминание.

Я выбита из колеи, не в себе… и мне интересно, виновато ли в этом проклятие.

— Гребаная Сола, — рокочет Меч.

— Гребанная Сола, — рокотом произносит Меч.

Его проклятие удивляет меня. Не ненависть в нем — в ней я никогда не сомневалась, — и не отвращение, которое он тоже дал ясно понять.

А жалость в этих двух словах. По отношению ко мне.

— Зачем? Зачем ты поклялась ей? Служила ей?

— Я выбрала жизнь, — отвечаю я просто, не задумываясь. — Я могла позволить им убить меня тоже. Сколько угодно раз. И это эгоистично, я знаю, но я выбрала жизнь. Я выбрала себя, и я продолжу выбирать себя. — Я сглатываю. Страх в глазах матери — зеленых, как у меня — все еще преследует меня после всех этих лет вынужденной службы Соле.

Последнее слово, которое она прошептала мне беззвучно, когда ножевое ранение в горле лишило ее голоса.

«Живи. Кири, живи».

Сестры назвали это одолжением мне. Заставили меня работать на них, чтобы я выплатила свой долг, долг за освобождение моей семьи от моей… особой магии, дарованной Солой.

Я вытираю щеку тыльной стороной ладони и не удивляюсь, обнаруживая, что она мокрая. Слезы — это слабость, говорили сестры. За слезы наказывают.

— И все же ты плачешь о них, — говорит Меч, и его лицо любопытно.

Только тогда до меня доходит: последнюю фразу я, должно быть, тоже сказала вслух.

— Твои слезы не растрачены на мертвых. Твое сострадание не растрачено на живых, — тихо произносит он.

Я хочу пошутить, вернуть ту твердую скорлупу, которая меня загадочным образом подвела, но не могу. Я слишком опустошена, словно воспоминание выскребло меня изнутри до костей.

Должно быть, это проклятие сказывается.

— Вот, — внезапно говорит он, и пропитанные кровью воспоминания исчезают обратно в прошлое, где им и место. — Мы пришли.

Мои глаза расширяются, потому что, святые Пантеон богов Хески, это та самая сокровищница, ради доступа к которой я бы поставила на кон свою жизнь.

Я двигаюсь вперед, отмечая драгоценные артефакты и реликвии, наваленные на каменные гробницы и свисающие из переполненных деревянных сундуков, истлевающие в сырой темноте. Рубины отливают пурпуром в свете вудского огня. Я приседаю на корточки возле усыпанной самоцветами подвески, на позолоченной поверхности которой выгравировано изображение какого-то давно умершего Фейри. Я хмурюсь, завороженная заостренными ушами, изящной скулой и линией челюсти.

— Мне нужна Чаша, — говорит Меч, равнодушный ко всем этим богатствам вокруг.

Должно быть, приятно.

— Чаша? — переспрашиваю я.

— Ты, — отвечает он.

Я щурюсь на него.

— Что?

— Чаша. Ты теперь чаша.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Не ударился головой?

— Ты выпила содержимое. Ты все еще носишь содержимое в себе.

— Перестань говорить загадками и скажи мне, блядь, что тебе нужно. — Я делаю вид, что зеваю, и это превращается в настоящий зевок.

Он моргает, ожидая.

Я вскидываю брови.

— Твоя кровь, — наконец отвечает он.

— Ты не можешь быть серьезен.

— Ты не серьезно.

— Серьезен, как могила. — Он стучит по одной из каменных гробниц.

У меня отвисает челюсть, и я выдавливаю смешок.

— Ты только что пошутил? Боги мои, возможно, у тебя еще есть надежда.

Он снова стучит по каменной гробнице, игнорируя меня, и я закатываю глаза. Очевидно, он бы не узнал шутку, даже если бы она схватила его за меч посреди ночи и назвала твердым.

Мощным толчком и раздражающе мужественным кряхтением каменная крышка гробницы сдвигается, и Меч стряхивает пыль с ладоней, поднимая облако в воздух перед собой.

— Твоя кровь, — повторяет он, приподняв одну темную бровь в вызове.

— Твоя кровь, — парирую я. — Почему обязательно моя? Она мне еще нужна.

Он фыркает, и это заставляет меня замереть. Возможно, он и не шутил раньше, но сейчас он точно засмеялся над моей шуткой.

Я поджимаю губы.

— Должно быть, ты очень хочешь заполучить мою кровь.

— Я не хочу ее. — Он кивает в сторону внутренней части гробницы. — А вот он захочет.

Я не могу удержаться. Я встаю и подхожу к открытому каменному саркофагу. Любопытство действительно должно было убить эту кошку, но я продолжаю жить. Мой рот кривится, когда я размышляю об этом. Жить… пока что.

— Там внутри должно быть что-то действительно стоящее, — говорю я ему. — Что-то, что можно продать.

Я поднимаюсь по двухступенчатому подиуму к тому месту, где стоит Меч, протягиваю руку, чтобы опереться о каменную конструкцию для равновесия.

Меч хватает меня за руку, быстрый как вспышка, прежде чем я успеваю среагировать, прижимая мое запястье к краю гроба.

Это должно быть невозможно для кого-либо двигаться так быстро.

— Разреши, — почти рычит он на меня.

— Взять мою кровь? — сладко спрашиваю я, встревоженная, но недостаточно, чтобы доставить ему удовольствие видеть это. Синий свет делает его черты еще менее человеческими.

— Чтобы кровь дала нам ответы. — Он смотрит мне в глаза, и страх скручивается у меня в животе. В них есть что-то… такое нечеловеческое. Непостижимое. Темное.

— Разрешаю, — говорю я на выдохе, не в силах выдержать давление его взгляда.

Вместо этого я смотрю в гроб, где что-то очень мертвое смотрит на меня снизу вверх.

И оно моргает.

Глава 12

МЕЧ

Чем скорее Кири поймет, что я не похож на нее, совсем не похож, тем лучше. Чем скорее она встанет в строй и осознает свою роль в этих извечных танцах богов, тем проще все будет. Для нас обоих.

Поэтому я позволяю этому проступить на своем лице.

Чем я являюсь. Кто я есть.

А она смотрит прямо на меня, без ужаса и слез, которые проявил бы любой другой смертный. Вместо этого она дает разрешение, и это злит меня еще больше.

Она должна бояться. Такое слабое, недолговечное создание, как она, должно трепетать, но нет — она стоит на своем.

Вопреки себе я чувствую, как во мне прорастают восхищение и уважение.

Я должен продолжать ненавидеть ее.

В конце концов, так будет проще, если я вырву эти чувства, прежде чем они расцветут во что-то большее, чего бы ни ждала от меня судьба. Так будет проще для нас обоих.

Кири снова смотрит на меня в ожидании, хотя ее лицо стало еще бледнее, а веснушки выделяются на коже, как утренние звезды.

— Ну? Мы будем это делать или как? — отрывисто бросает она, вся словно пламя, хотя даже мои притупленные чувства улавливают ее страх перед тем, что я собираюсь сделать.

Директ расхаживает позади нас по покрытой пылью каменной плите, в горле у него зарождается низкое рычание.

Меня накрывает совершенно неожиданно: желание утешить ее, сказать, что все будет хорошо, что ей нечего бояться мертвых в этом склепе.

И в то же мгновение я понимаю: как бы сильно я ни отталкивал ее, как бы прочно ни возводил стену из злобы между нами, уже слишком поздно.

Она уже пробралась мне под кожу.

Гнев поднимается от неотвратимости судьбы, от того, что мне придется сделать с этой… смертной, которая уже проползла в мою жизнь и устроилась там как дома.

Она не отстранилась от моей хватки, просто терпеливо ждет, агнец на заклание.

Я беру ее запястье, подношу ко рту. Кири не колеблется, не отстраняется, едва вздрагивает, когда я вонзаю зубы в тонкую кожу там и рву ее, теплая соленая кровь заливает мне рот.

Заливает все мое существо — ее силой. Противоположной моей, полной жизни, песнь Чаши смешивается с ее собственной магией в пьянящем потоке. Мое тело дрожит, и хотя момент длится меньше доли секунды, он ощущается как целая жизнь.

Я возвращаю себе достаточно сознания, чтобы оттолкнуть ее кровоточащую руку, затем прижимаю ее тело к своему, ее спина напряжена, когда я наклоняю ее над каменным склепом, позволяя горячей струйке ее сильной крови капать в рот мертвеца.