"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 1096

Как будто у нас тут не надо за все платить… пусть даже не за еду в столовке и не деньгами. Странное дело, эта девушка была мне дороже и ближе всех в этом мире, но сейчас она выглядит так, что если бы я повстречал ее где-нибудь на улице в Таре, то мог бы и не узнать. Новая одежда, прическа, макияж? Да, но вряд ли только в них дело. Изменилось еще что-то, что-то неуловимое — в глазах, осанке, манере говорить. Может, причина в только что обретенной свободе. А может, даже наши проблемы и недостатки делают нас тем, что мы есть…

Что толку теперь об этом думать?

— А у вас-то дела как? — жадно спрашивает Вектра. — Хотите верьте, хотите нет, но соскучилась по вам ужасно… По вам всем, — Вектра быстро находит меня глазами и тут же отводит взгляд. Хоть и видеосвязь, но все равно я это… чувствую. — Ну, рассказывайте, что у вас нового, что случилось за неделю?

Все мнутся и бормочут что-то невнятное. В самом деле, что у нас может произойти за неделю? Дормидонтыч три раза проводил перекличку, Таня-Ваня покрасила волосы хной, а Карлос выбрил себе на затылке молнию. Поступила первая партия ботинок нового образца — с крепкой подошвой и надежно фиксирующим голеностоп голенищем, и закуплены индивидуальные фляжки для воды, о которых столько говорили большевики, в смысле активисты. Шайба вконец рассорился со Шнифтом. Все это как-то блекло смотрится рядом с впечатлениями девушки, которая открыла для себя мир.

Вектра переходит на болтовню уже в основном с девчонками — хвастается, что ездила в настоящем метро, докладывает, как в Москве одеваются, и что из еды и косметики успела попробовать. Аглая расспрашивает про какие-то магазины. Надо же, зашла к нам поболтать со старой подругой. Теперь эльфийка редко здесь появляется и вообще держится независимо — она же ассистент преподавателя, а не воспитанница…

Только перед самым концом созвона Вектра снова смотрит на меня, легко улыбается и, кажется, произносит одними губами несколько слов, которых я не успеваю разобрать. Может, «Спасибо тебе, Егор», может… не знаю. Да какая теперь разница⁈

Пару секунд тупо таращусь на погасший экран и пропускаю момент, когда у входа возникает новое шевеление.

— Значится, номера вам завтра новые придут, по нумерации этих групп, — суетливо вещает Карась. — Пока так походите. Расписание вам староста расскажет… Карлов, подь сюды. И кстати, раз вы все здесь. Знакомьтесь — ваши новенькие. Юсупов, Граха, Ивашкин.

Так, похоже, кое-что у нас все-таки произойдет на этой неделе.

В дверях стоит… Гундрук. Вернее, Гундрук с мощной копной заплетенных в дреды черных волос. Морда… ну чесслово, точно такая же. И такая же гора могучих мышц упакована в форму ультрамаксимального размера — ее тут, кажется, специально для Гундрука и шьют, потому что следующий размер уже меньше раза в два, я его и ношу. Черт, наверное, это расистский какой-то взгляд, но пока для меня все два виденных урука на одно лицо. Интересно, у них все женщины такие?..

Кошусь на Гундрука — бритого, привычного. Отчего-то я ожидал, что при виде девушки своего вида — ну, он-то наверное просекает, что это девушка — орчара по-мультяшному вытаращит глаза от восторга. Но что-то идет не так, Гундрук смотрит на соплеменницу хмуро, а потом и вовсе отворачивается.

— Где я могу разместить на хранение свой багаж? — цедит еще один новичок. Только тут обращаю на него внимание. Потомок древнего аристократического рода носит такую же форму и стрижку, как все в колонии, но морда лица белая, как у фарфоровой куклы, а глаза… хах, глаза нежно-фиолетового цвета. Парень словно сошел с обложки одного из любовных романов, которыми зачитывается моя наивная тетка Ульяна.

И какой, к черту, багаж? А может, этому дешманскому принцу девичьих грез надо еще принять ванну и выпить чашечку кофэ? Воспитанникам разрешены только такие личные вещи, которые помещаются в довольно небольшую тумбочку.

Тем не менее за Юсуповым стоит невзрачный курносый паренек, который сжимает ручку здоровенного, в половину его самого, чемодана. Так и держит на весу, хотя ему явно тяжело, но поставить на пол хозяйское имущество не решается.

Явное, демонстративное даже нарушение правил колонии ничуть Карася не смущает:

— Багаж можно разместить в кладовке.

Это в моей кладовке, между прочим. Курносый Ивашкин покорно семенит туда.

К орчанке уже подскакивает Фредерика и грозно вещает:

— Не знаю, как вы там в «Азе» привыкли, а мы — «Ведьмы», здесь тебе не тут! Граха — это фамилия, а звать тебя как?

— Граха, — басит орчанка.

— А, так это имя? А фамилия какая тогда?

— Граха, ять.

— Граха Граха? У тебя что, получается, до ареста фамилии не было?

— Ага.

Орчанка лыбится. Выглядит это, честно говоря, жутковато.

— Грехи мои тяжкие,— вздыхает Фредерика. — Ладно, идем, покажу тебе наш дортуар…

Граха уходит вслед за гномихой, и в помещении как будто сразу становится существенно просторнее.

Карлос тоже вспоминает про свои обязанности старосты:

— Идемте, койки вам выделю. Только постельного белья нету, надо к завхозу за ним…

— Ивашка, сбегаешь, — небрежно командует Юсупов.

Да он что, с персональным лакеем сюда заехал? Может, еще и крепостным? Вот только этой мерзости нам не хватало! Нет, для меня, конечно, всякой мелкой бытовухой Моська занимается. Но это другое. Мося, вообще-то, убийца, хоть никто об этом и не знает. Пусть искупает вину хоть так. Ладно, не важно, потом об этом подумаю.

Юсупов обводит толпу бритых парней рассеянным взглядом и выделяет меня. Подходит, протягивает руку для пожатия:

— Строганов! Наслышан. Рад знакомству.

Вот и как реагировать? Вроде ничего неприемлемого или грубого Юсупов не сказал. Но он явно сейчас пытается с порога устроить какой-то закрытый клуб аристократов, сепарировать себя и заодно меня от всякого сброда. Причем — публично, при всех.

Нахрен мне тут такое.

Улыбаюсь самой комсомольской улыбкой и протягиваю руку сперва Ивашкину — он затравленно озирается на хозяина, но игнорировать меня не решается и робко отвечает на пожатие — и только потом Юсупову.

— Очень приятно. Строганов, Егор, номер тринадцать. Добро пожаловать в группу «Буки». У нас тут, — подмигиваю, — очень простые порядки. Нужно делать так, как нужно, а как не нужно, так делать не нужно. Ведите себя нормально, и все у нас будет нормально.

И тут же разворачиваюсь и ухожу по очень срочным делам, которые придумываю на ходу.

Восемьдесят семь, восемьдесят восемь… Последний десяток отжиманий — самый трудный.

Прав Гундрук, подзабросил я тренировки.

А вот и он, стоило вспомнить дьявола!

— Слышь, Строгач, у нас конусы для лапты закончились! — орет орчара.

Девяносто. Можно прерваться на минутку:

— Как — закончились? Что вы с ними делаете, стесняюсь спросить? Это же жесть! Ну, в смысле, они жестяные.

Конусы нужны для разметки игрового поля. Не знаю, почему нельзя нанести линии прямо на площадку, как в футболе. Религия святой лапты это запрещает.

— Помялись, и краска облезла, — поясняет Карлос.

Достала эта его манера подкрадываться незаметно, практически материализовываться из воздуха. Раздражаюсь:

— Ну так возьмите новую пачку в кладовке! Что вы как дети малые…

— Нет больше конусов в кладовке, — сообщает Карлос. — Я везде искал.

— Хреново искал, значит! Ничего без меня не можете… Щас, закончу отжиматься и покажу.

Девяносто один… девяносто четыре… девяносто пять.

Тяжело идет сегодня, да и вообще в последнее время. Наверное, потому, что нарастают сомнения — так ли надо каждый день корячиться, когда у меня есть спичечный коробок, в котором пятнадцать лет тренировок Скомороха… Я могу за пять минут стать супербойцом, который десяток черных уруков раскидает, даже не вспотев. Ну ладно, не десяток! И не раскидает, а просто от них смоется. Но все равно…

Сто! Уф-ф-ф…

Гундрук печально копается в куче гнутых облезлых конусов, а Карлос смотрит на меня выжидающе. Вздыхаю: