"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ), стр. 1018

Вернуться назад, но больше не дать себе прятаться от жизни. Оставить себе шрамы, но не боль.

Пар облаками вылетал изо рта, холод пощипывал щеки. Раньше Ши Мин прямиком направился бы по знакомым, но сейчас чуял: никаких знакомых ему тут больше не найти. Только Мастер, да и до него еще нужно добраться. Кто знает, какие силы заправляют городом на самом деле?

Спрятав поглубже озябшие руки, он быстро шел ко дворцу. Стены изрядно потемнели и выглядели потертыми, а главные ворота и вовсе были распахнуты настежь. Возле них скучала одинокая фигура, но одет страж был не по форме и больше зевал, чем следил за редкими прохожими.

Окна чайной сочились теплым янтарным светом, и Ши Мин едва ли не против воли повернул туда. Не за теплом, а за опорой под ногами — быть может, хотя бы там все осталось по-прежнему?..

За дверью он стряхнул с себя налипший снег, оставляя на полу талые брызги, поднял глаза и ударился о болезненный неверящий взгляд.

— Не нужно ничего изобретать. Ты можешь просто прийти, и на тебя никто не обратит внимания. — Вэй Чиен в задумчивости постучал по столу.

Тихие и размеренные удары по дереву вносили порядок в наполненный звуками темный мир, в котором существовал слепой музыкант. Удар — и хаотичные мысли выстраиваются в ровные ряды, тянутся в разные стороны, обретают глубину и плотность; если и существует для Вэй Чиена кара страшнее смерти, то это тишина.

Шаги, скрип подошв, тяжелое дыхание, звук отодвигаемой мебели, звон посуды. Тишины не существует, тишины стоит опасаться, тишина означает только одно: ты еще не мертв, но уже беспомощен. Лучше умереть без мучений, чем жаться в углу и всем существом своим чувствовать приближение чего-то ужасного.

Даже если враги будут лишь плодом твоего воображения.

Очередной удар разорвал его размышления, силой вытаскивая в реальность. В том и прелесть собственного ритма, в нем ты живешь и мыслишь по своим правилам, по своему времени.

— Ты все еще помнишь тот дворец, который покинул, — продолжил Вэй Чиен, с удовольствием прислушиваясь к ритмичному стуку. — Но его давно уже нет. Люди всё еще служат, охраняют входы, готовят пищу, но все это совсем не похоже на то, что было прежде. Они служат из страха, из жалких попыток удержать вокруг себя знакомую картинку. Они не знают, что еще им делать. Раньше люди помнили свое прошлое, строили настоящее и надеялись на будущее, а теперь живут прошлым и боятся открывать глаза. Дело не в том, что по улицам ходить опасно, нет. Просто никто не знает, что принесет новый день.

Отец невесомо, едва слышно вздохнул. Из всех знакомых людей именно отец был самым тихим, почти на грани с несуществованием. Слишком много времени провел он вне — вне времени, вне жизни, наедине с книгами и самим собой. Долгое одиночество приучает человека быть в мире лишь наполовину, делая его присутствие легче и незаметнее.

— Кто мог сбежать, тот сбежал, кто не смог — остался и озабочен только собственным выживанием да наживой. Кто будет заделывать корпус протекающего корабля, если можно загрузить на лодку все сокровища и уплыть? Нескольким людям не сладить с испуганной толпой, даже если это император и Мастер. Пройдет много времени, прежде чем наладится хотя бы какое-то подобие жизни. Мне даже не нужно будет тебя провожать, ты можешь просто войти и… Ты не слушаешь меня!

Монах глухо фыркнул, выражая скорее свое удивление, чем негодование. Он никак не мог привыкнуть к тому, что слепой юноша слышал не только движения его тела, но и тонкие изменения настроения.

— Когда я говорю, а ты слушаешь, это как кидать предметы в стену. — Вэй Чиен отклонился назад и взмахнул рукой. — Мои слова отскакивают и возвращаются ко мне. А когда не слушаешь, то стены нет. Я кидаю, а слова куда-то падают, проваливаются. Так вот, ты можешь в любой день войти во дворец через любую дверь для слуг, никто не станет тебя останавливать. Мастера нет, императора нет, вообще никого нет. Дождешься их возвращения и встретишься с принцем.

В голосе юноши послышалось глухое недовольство. Выросший на задворках благополучного общества искалеченный ребенок все еще жил в нем и не верил ни в какие страшные сказки, потому что не было сказок страшнее реальности. Мир стоит тысячи и тысячи лет, что ему очередной безумец с мечом? А уж упрямое, глухое нежелание отца обратиться за помощью к кому-нибудь, помимо Фэн Юаня, вызывало в нем безотчетное раздражение.

Если бы можно было отцу передать свои уши, то он тоже понял бы. Его вина в том, что не может рассказать отцу о ледяном и странном отзвуке, который стелется вслед за принцем. Звуке, с которым разбиваются льды и время разлетается на осколки, возвращаясь к изначальной тьме; звуке, который не должны слышать живые.

Но он слышит.

— Люди странные, — негромко заговорил слепой музыкант. — Поутру был сильный шум. На дворцовой площади снесли статую Фэй Синя и поставили новую. Без разрешения императора, самовольно. Неслыханная наглость. Статуя не слишком высока и выточена из очень плотного холодного камня. Говорят, камень этот такой черный, что свет рядом с ним становится бледнее. Не знаю, есть ли сходство с нашим императором, но статуя изображает его.

Монах нахмурился, перегнулся через стол и поймал нервно стучащие пальцы Вэй Чиена.

— У подножия уже лежит первая жертва, — едва слышно закончил тот, ощущая тепло чужой ладони. — Они окропили статую кровью и поклоняются ей, как новому богу. Лодка качнулась, и страх сменился слепым обожанием. Я не понимаю, что происходит, отец. Я совсем ничего не понимаю. Почему тебе так нужно влезать во все это? За что ты наказываешь себя? Неужели мы не можем просто уехать отсюда и жить по-прежнему?

Посуда зазвенела, задетая широкими рукавами монашеского платья. Сквозь темноту к Вэй Чиену протянулась знакомая мозолистая ладонь и тяжело опустилась на затылок, разом сметая все мечущиеся в глубинах разума испуганные мысли.

Слепой музыкант только судорожно вздохнул.

— Я не хочу верить в то, что ты говоришь, — наконец буркнул он. — Просто не хочу. Если в мире существует такая угроза — разве это справедливо? Разве не должны с ней воевать всякие великие герои? Почему именно мы? Мы ведь совсем обычные, отец. Обычнее некуда. Легенды хорошо слушать ночью под одеялом или у костра, но участвовать в них отвратительно. Такие истории пишутся кровью и болью, от которых останется только эхо.

Они не станут героями. Никто не вспомнит о том, что они сделали, и это справедливо. Никто не узнает, кто кому вложил оружие в руки и кто его отобрал.

Пора принять друг друга на равных, а не прятаться за старыми масками.

— Ладно, оставим, — нервно проговорил Вэй Чиен и упрямо мотнул головой, сбрасывая тяжелую ладонь. Темные волосы взлетели и шелком опустились на плечи. — Дождемся их возвращения, а потом… Отец?

Стукнула дверь, потянуло холодом. Сидящий рядом человек вдруг исчез. Даже его дыхание оборвалось, и только неровная пульсация сердца стала такой нестерпимо-громкой, будто его вынули из груди.

— Отец? — снова позвал Вэй Чиен. Протянув руку, он уперся ладонью в мелко подрагивающее плечо.

Монах вдруг подался вперед и поднялся, с грохотом опрокинув лавку. Теперь тишина накрыла всю чайную, и даже охрана у двери замолкла, привлеченная громким звуком. Тишина длилась и длилась, и Вэй Чиен боялся шевельнуться.

Что-то произошло, но что?..

Тишину надорвали легкие шаги. Кто-то подошел совсем близко — невесомый, стремительный, пропахший солью и дорожной усталостью.

— Какая неожиданная встреча, — заговорил неизвестный, и голос его оказался тих, строг и равнодушен. У Вэй Чиена вдруг все нутро свело от предчувствия опасности, и он поднялся из-за стола, сжимая в пальцах нефритовую флейту.

Отец продолжал молчать, потом вдруг шагнул куда-то в сторону, запнулся о ножку лавки и снова замер, как животное перед охотником.