Роман в письмах. В 2 томах. Том 2. 1942-1950, стр. 67

70

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

31. XII.43

Дорогая моя, поздравляю тебя с Праздником Рождества Христова от всего сердца моего, от всей моей крепкой любви к тебе, светлянка. Да будет радость во всей тебе. Здорова будь, вся, вся — на долгие и лучшие годы твоей жизни. Милая, родная!.. У меня очень болит правая рука в кисти, я с усилиями пишу, а машинка испортилась, заедает и путает, — нет хорошей ленты. Да и машинкой трудно, чуть не плачу. Давно это — сперва можжило, и вот, острые, летучие боли. Растираю какой-то дрянью, жжет, а не лучше. Связанность в руке и колет иглами в пальцы.

Душевно нелегко, тоже. Какая-то придавленность… — но я перемогу это. Писать не могу — читаю, что нужно. Кажется, на последней главе «Кончина» и закончу «Лето Господне». Не буду писать «Похороны», — тяжело, не могу! К «Путям Небесным»! Очень плохо сплю, не больше 4–5 часов. А сегодня до [4-х] не спал, — рука болела.

Сережино письмо, в твоем, получил 25.XII, через час после ухода Вигена: он нежданно заявился из Лиона. Он заедет перед отъездом, — передам. Они тебе… — нет, я спутал: Сережино письмо было самостоятельное, я его получил 25-го, а твое — 23³⁴⁰. С той поры не было от тебя. Я тебе послал последнее — 15.XII³⁴¹. А [потом] рука помешала писать еще.

Милая, родная деточка… — очень хорошо ты даешь о зверушках твоих, о ферме, о ее _п__е_с_н_я_х. Пиши мне больше… О, завыла сирена!.. Я не спускаюсь в подвал, а если начнет DCA (защита) становлюсь в уголок, между дверями, — от возможных осколков. Сейчас 11 ч. 40 утра. Впервые это прерывает письмо к тебе… Вчера было 2 сирены, без пальбы. Так вот и живем — ждем… Маляр у меня мажет, все еще подправляют квартиру. У меня тепло, слава Богу, — эти дни (не морозно) до +2 °C. Темно будущее — и, кажется, нерадостно. Вот, и новый год входит, високосный… — тяжелый, люди говорят, у нас-то… А вдруг и…?! Да будет! Виген, впервые его вижу, производит приятное впечатление, — только очень стремителен, «с запалом». Очень открытый, чистый. И — умен. Горит. Добрый, российский… хорошей закваски, но… увлекается. Лелеемое принимает за действительное уже. Милая моя, Ольгуночка, да будет тебе светло и благостно в этом году — и дальше, дальше! Господь с тобой, дружка моя, голубка. Целую твои ручки, глазки. О, дорогая, да хранит тебя Господь и Пречистая. Невеселое пишет мне Земмеринг. Квартира о. Иоанна Шаховского сгорела. Их, бывшая, — они месяца 2 — уехали близко, в деревню, — тоже. — Поздравляю маму и Сережу. Твой — и здесь, пока — и _т_а_м_… — Ваня

Мой бронхит чуть лучше, но ночами — бьет. Если бы сон, а то все думы… Твой Ванёк

12 ч. 45 мин. Еще нет отбоя тревоге, но бешеная канонада и рычанье моторов над головой затихли — смолкли вот уже минут 10. Должно быть мои нервы сильно сдали: я был очень неспокоен. Слава Богу, Анна Васильевна нынче (пятница) у меня. Она все время вычитывала свои молитвы, псалмы — и возилась в кухне. День — в блеске. Должно быть бросали бомбы хищники, были слышны «раскаты». Рука поднялась… — Вот, сирена, — _о_т_б_о_й. «Тогда считать мы стали раны…»³⁴² Где? что? кто?!.. Это _о_н_и_ прилетали поздравить с Новым годом своих бывших друзей. Час от часу не легче! Не успела замолкнуть отбой-сирена, как снова завыла «тревога»! Впервые такое… Вот, уже 10 мин «alerte»^[113], но пока тихо. М. б. опрометчиво дали отбой раньше времени?.. Массаж нервам… Ну, и «сиренное» же я тебе письмо к Новому году! — не _с_и_р_е_н_е_в_о_е, хоть и на _с_и_р_е_н_е_в_о_й бумаге. 1/4 ч. протекло — тихо. А день блещет, и потому еще томительней. Вспоминаю такие же блестящие дни в Крыму, под дьяволами. 16 минут… Ну, опять отбой! Слава Богу. А[нна] В[асильевна] печет мне пирожок, приняла новую тревогу за «особенный отбой». Теперь убедилась. Сердце мое поослабло, принял solucamphre, 10 капель, — это замена впрыскиванья, только более слабая. Докторша прописала, после гриппа, 2 раза в день. Говорит, что сердце — «хорошее». Очевидно, Слава Богу, иначе я после _в_с_е_г_о, пережитого за эти 1/4 века, — давно бы успокоился… Книги мои хорошо понятны — и влекут — не только эмиграцию, а и, вообще, родных. А их очень много теперь. Скоро они прочтут «Рождество в Москве»³⁴³, только в парижской газете. Колебался — все же дал. Тираж очень увеличился, и газета должна была перейти на _н_о_в_у_ю- орфографию³⁴⁴. Да, сознаю, долг писателя, его назначение ныне особенно ответственно, _м_о_л_е_к_у_л_я_р_н_о_ перестраивать душу, _о_ч_и_щ_а_т_ь_ ее от грязи и яда большевизма. Мои книги этому должны послужить.

Ми-лая Ольгуночка! Нельзя — никак — послать тебе цветы — цветение моей души — тебе. Но ты почувствуешь — в этих хотя бы двух лоскутках, как я весь с тобой. И пою — «Рождество Твое, Христе…»³⁴⁵ — с тобой. Ваня

[На полях: ] Напиши о здоровье, что сказал о — почке доктор 11 окт.?

Целую тебя, голубонька.

Сейчас должен поехать за нужными книгами. О Палестине… О — многом, для работы.

71

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

1. I.44^[114]

Дорогой Ванюша,

Вот и Новый год… Как жутко всегда стоять на этом рубеже. Особенно же в наше время. Нечего говорить о том, что я горячо желаю тебе всякого блага в этот новый период времени. Ты знаешь это. Хочется помолиться, чтобы Господь сохранил по возможности больше жизней в людской бойне. Хочется почувствовать тебя, и близких, и себя под Покровом Всевышнего. Я давно ничего от тебя не получала опять. Как ты со здоровьем, Ванечка? Наверху письма стояло: «сегодня я как-то особенно беспричален». Что это? И почему? Ах, мне больно такие вещи читать у тебя, дружок. Ты тоже легко предаешься чувству одиночества, ты тоже иногда с трудом «улыбаешься жизни». Ты очень интересно и хорошо это мне описал. Но как мало ты теперь пишешь мне… Зачем ты угадываешь с моей стороны нечто нехорошее, если долго от меня не получаешь писем. Я не знаю, Ванюша, отчего это, давай не будем делать предположений друг о друге. Почему же так мало доверия? И разве не друзья мы больше? Как это больно… «мелькнувший силуэт прекрасной незнакомки»… Нет, все не верно: мелькнувший?.. Да мы почти 5 лет уже знакомы. И сколько сказано, и как открыто! Подумай! Силуэт? — какой же это силуэт, когда я всю душу перед тобой открыла?

Прекрасной?.. Нет, и не прекрасной, ни в каком смысле. Все далеко во мне от прекрасного.

А что касается _н_е_з_н_а_к_о_м_к_и… Ну, да, в обычном смысле, внешне, конечно, м. б. и незнакомка, но ты когда-то сам говорил иное. Ты был видимо в таком настроении, что так подумал. И все же это не то, что нужно в жизни. Не надо отыскивать чего-нибудь против другого. Я сама этим грешу. Но разве я совершенна? Мне иногда страшно от того, насколько я несовершенна и далека от сего. Ты прав, когда говоришь о жизни и об отношении к ней, но я не провожу это в жизнь. Я не чувствую себя хозяйкой ее, никогда не чувствовала. И м. б. это наша русская отчасти черта? Ты не думаешь? Разве мы по-хозяйски себя ведем. Великие-то наши люди и те стоят у стенки прислонившись, робко, не по-хозяйски. Я не сильный человек. Понимаешь? Я часто чувствовала — лучше было бы, если бы я не рождалась, что впрочем никак не исключает страха смерти. Никак.

Но не хочу сегодня писать в таком духе. Мне мало было с кем можно высказаться в жизни, и всегда была какая-то горечь. Сейчас у меня нет совершенно ни одной подруги. И сейчас я бы не смогла уже больше высказываться. Как бы я хотела говорить с тобой. Ну, да ты это тоже знаешь. И как трудно обо всем писать. Мне очень хочется сесть за работу. Какой я чувствую заряд для работы в каждом твоем даже мимолетном касании искусства. А иногда даже какая-нибудь мелодия в граммофоне затеплить может тоску по творчеству. Это неизъяснимое чудесное чувство. Не говорю уже о тебе, но вообще о людях искусства, — я думаю, что общение с ними очень благотворно.