Роман в письмах. В 2 томах. Том 2. 1942-1950, стр. 66

[На полях: ] Я опишу тебе когда-нибудь день фермы. Теперь масса дела. По нужде я занялась прикладным искусством — из ничего себе делаю нарядный туалет… Опишу, когда удастся, — хитро и оригинально — к лицу.

Мама шлет тебе привет сердечный.

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

[30.ХII.1943]^[111]

Дорогой мой Ванюша,

Вот и не верится, что подошло время и к нашему празднику писать, — до чего же быстро летят дни и недели — вся жизнь…

Хочу верить, что ты в добром здоровье с легкостью в душе и сердце встретишь день Св. Рождества Христова. Поздравляю тебя родной и обнимаю, желаю всего доброго, мира душевного и спорой работы, радостной и легкой!

Прости меня, что сделала некоторый перерыв в письмах, — я жестоко простужена и, кроме того, нарывает палец, как-то тоже дико: вся поверхность первого сустава — сплошной гнойный пузырь. Надо бы дать разрезать, и доктор велел прийти, но я не могу из-за простуды высунуть носа, — погода гадкая… сырой липкий туман, и холодно. Привязываю всякие домашние средства, бабушкины еще — м. б. вытянет. Тут почти в каждом доме страдают нарывами. Берегись ты, ради Бога, простуды! Как я волнуюсь, когда ты с каким-то озорством сообщаешь о твоем бронхите и гриппе. Очень я жалею, что не могу тебе никак устроить Рождество. М. б, после праздников сумею устроить деньги для Елизаветы Семеновны, но до Рождества никак. А мне было бы стыдно ее просить, не заплатив старый долг. На Фасю я просто зла, — рабья натура, рабья и постановка дела. Трепещет перед своим мужем и лепечет еще: «он очень добрый…», это значит, что от своего переизбытка кидает сколько-то на ее родных. Я его органически не выношу. Фася сама преисполнена хороших качеств, но ни одно из них никак не может проявиться — она просто не личность. Да кажется, я уже тебе писала. Не буду «жабить» (от жабы) перед Рождеством-то хоть. Много у меня сейчас заботы с телушками. За 2 дня праздников (они были не на моем попечении, т. к. я уезжала) «Жанну» так испортили, что опять водой стала делать. Теперь я ее отхаживаю и, сама еле дыша от разбухшей головы, — то и дело торчу у нее. Глазенки провалились и ушли глубоко, ушки только у корня теплые, но носишка стал опять мокренький, как гриб — масленок. Тянется мордочкой ко мне, водит ушонками и встает — м. б. и встанет?! Этот нарыв изводит…

Ах, Ванюша, Ванюша, твое последнее письмо!^339а Как это ты? — «мелькнувший силуэт прекрасной незнакомки!»? Зачем ты делаешь больно? Я не хочу останавливаться на этом. У тебя уже почти 2 года желание меня уколоть, то тем, то другим. Не надо этого. Сколько хорошего разрушают подобные уколы. Но я не хочу этого и надеваю броню.

Мне хочется уйти в далекое прошедшее, когда такой таинственный и трепетный бывал _С_о_ч_е_л_ь_н_и_к! Помнишь ты? У вас, конечно, тоже.

А я, бывало, с утра уже бродила в ожидании сумерек, первой звезды. Разве хоть кто-нибудь или что-нибудь могло поколебать тогда мою веру, что именно вот эта-то первая звезда и есть вестник совершившегося великого торжества. Как я понимала тогда это событие или вернее, — как объясняла себе то, что каждый год его празднуют, — я не знаю, но помню, что сердцем своим я не _в_о_с_п_о_м_и_н_а_н_и_е_ Рождества Христова встречала, но самое подлинное Рождество. В тот дивный вечер сочельника, когда замечалась первая звезда, я и знала, что — вот, родился Христос! Говеть до звезды… какая это была радость! Лишение?? Как бы дико это показалась Оле-8-летке такое утверждение. Счастье было для рожденного Младенца сделать что-то необычайное. Какое приподнятое чувство было тогда, когда бегала по большим комнатам, устланным новыми дорожками. С ручек дверных снимали газетные обертки и чехлы с кресел. И запах ели из-за таинственной запертой двери гостиной… холодком тянуло оттуда, не топили до первого дня. И в кухне ароматы куличом и окороком, и телячьей ножкой. Какая-нибудь тетушка мастерски вырезывает манжету для окороков, расставляют стол, перетирают бокалы и рюмки. И эти огоньки у икон. И такое все радостное, ожидающее… вот-вот явится что-то, Кто-то. А в животе подводит… и тоже как-то радостно от этого чувства и легко. После вечери папа усталый идет чуточку отдохнуть до всенощной, — и помню бывало, что как раз начинало темнеть и где-нибудь уже мерцала первая звездочка. Выходило все само собой — ели освященный хлеб из церкви и затем кисель или еще что-нибудь постное и ждали всенощной. Но был один год… последний папин год… Сумеречно… Папа уже пришел, — я слышу из детской, а я у окошка до ломоты напрягаю глаза и все смотрю, смотрю в синюю высь… Ничего… Ни единой светлой точки. Слышу, как зажигают лампы, в соседней комнате с особенным звуком дрыгает длинный зеленый абажур на «молнии»… совсем уже стало сумеречно… снег синий, в комнате сине… и в зеркалах и в ножах и вилках, которые для праздничного стола начистили и положили пока в «учебной». В коленках ямочками врезались кнопки стула и затекают ручонки от напряженного облокачивания о подоконник. А их все нет и нет… Зовут обедать-ужинать, — как же это возможно? Помню ужас свой, когда для убедительности мне сообщают, что «даже папа поел»! Какая бездна открылась в моем сердце. Папа, мой кумир и пример во всем — поел… Как все не вязалось вместе. И где же звезда, чудесная звезда, возвещающая о чудесном Рождении? И помню как меня заставили поесть. Как ненавидела я этот несчастный овсяный кисель, который должен был скользкими лягушками глотаться и казалось, что конца ему не будет на тарелке. И потом поездка в церковь… без звезд и с укорами в душе. И потом храм… в огнях, полон людей праздничных, нарядных, и дивный концерт… «Слава в Вышних Богу!»… И все червячок в сердце… не было звезды сегодня… Почему же не открыли ангелы своих окошечек в небо? Ты помнишь, я тебе писала о своем представлении о звездах — окошечках в небе. Небо закрыто осталось сегодня людям? И потом… Обратно… холодный воздух в вестибюле университета (университетская церковь)^339б обдал разгоряченные лица; — живой волной выбрасывает меня с двоюродными братом и сестрой из дверей и мы стоим, пронизанные морозным ветром. А ночь горела мириадами звезд… «Точно чудо», — сказал мой двоюродный брат, показывая на звезды. Но для меня не было то чудом, — иного и не ждала душа моя. Как могло остаться в такую ночь закрытым небо?! И на извозчике потом… знаешь, как липнут на морозе ноздри? Пушатся белые ресницы и тоже слипаются, когда сожмутся веки? И в этих длинных белых ресницах… сколько виделось и х… и горящих, и мерцающих, плавящихся в морозной дали, и ровно-светящих, и искрящихся миллионом лучей… Они растекались в кружочках и разбегались стрелками и снова собирались в чудесное одно… А я, сидя в платках и одеялах, и надышав целый «сугроб» снега, чуть-чуть только могла выглядывать из-под укутки и все любовалась ими. И снег веселый… хруп-хруп… под тяжелыми шагами взрослых и чвик-чвик под маленькими ножками нас — детей. А как звонко скрипели полозья и как блестела накатанная дорога… каток! А дома… как благостно-тихо… как все пристойно и свято в этот великий день. И сколько радостей на утро! Мы славили Христа, все вместе стоя в «большой столовой», конечно, верно отчаянно врозь и кто в лес, кто по дрова. Тут был и Сережа 4 лет, и я, и няня Соня. И потом получали по монетке, светленькой, обязательно новой. Их копили. Наше золото! И подарки!.. Ах, золотое время.

В этот год у меня нет свечей для елки, только есть 3 красных толстых, я их поставлю под елкой в больших яблоках. И зажгу, думая о _т_о_й… чудесной… далекой елке. И, конечно, о тебе! Целую тебя и ищу с тобой звезду! Оля

[На полях: ] Очень плохо и очень косо — Оля 8-ми лет, смотрящая в окно и ищущая Рождественскую звезду^[112]. Палец паршивый мешает.

Посылаю веточку елки.

Как это ты: «не будь беспечна» — это без печки? И… бойся «охлаждений»… Ты очень остроумен, — я это всегда знала!