Роман в письмах. В 2 томах. Том 2. 1942-1950, стр. 55

[На полях: ] За эти дни перечла «Божественную комедию», — по-немецки, — другой нет, кроме итальянского оригинала. Действительно, — божественно.

Горю прочесть твои новые рассказы. Как же я обкрадена, что не имею возможности этой. И не могу поговорить с тобой!

Всегда, утром и вечером молюсь за тебя. А помнишь, бывало, в 11 ч. вечера ты думал обо мне?!.. Крещу тебя. Будь здоров.

58

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

9. IX.43

Здравствуй, дорогая Ольгуночка-персик… так ты не вишенька, а персик! Удачно мама окрестила. Очевидно, похожа. Я рад. Самое главное, чтобы «спела». Новый врач, кажется, точней определяет недуг твой почечный. Помнишь, писал я — не только со слов Серова… — м. б. дело в сосудистой системе, в свойствах — физических и химических — крови и сосудов-тканей. Ни в коем случае — мучительных исследований — цистоскопии! После специалиста — лишне, положение не изменилось. Верю в честность хирурга и объясняю его предложение — желанием искренним — помочь, но здравый смысл говорит — не надо.

Главное — больше покоя, щади же хрупкость — пока! — свою, ослабленность после испытаний. Ты же — умна, как сотня попов-Семенов.

Пустошкин, — м. б., лучше через «ы» после «т»? — определенный вид «лизунов», ищущих «тепла» возле юбки. Чуть фатоват, чуть «разочарован», с большим самомнением, любит «загадочных»… — и при всем таком я не сомневаюсь, что ему было холодно в жизни, и он грелся любовью без накальца. Так… но..! — когда Валя «уходит»… — искать _с_е_б_е_ облегчения…?! — у тебя..? — что-то во мне не вмещается. Тут — «отдай все», «забудь все свое»… и — стереги каждый миг, а не — «отдых». Ну, впрочем, ты, ведь, «медоносная»… — издалека слышат чарующий аромат зрелого «персика»… — поверь, говорю не в пошлом смысле, а в самом «уносящем», неопределимом, как духи «после ливня». И главным образом имею в виду твои умственные и душевные качества, эта чудесная «сдоба» творит чудеса с «тестом» даже незадавшимся, а ты… «телесная», — очень и так сложна и заманна, — и не видал тебя, а _в_и_ж_у. В тебе та «прелесть», какая может метнуть в прелесть четьи-минейную. Имей ты даже косящий глаз, даже будь долгоносиком. Ты — ультра-женская, вся — женственная сугубо, ты же — «апре л’онди», хоть я и по сию пору не знаю этих духов! — но предузнаЮ!

За эти 6 дней с бомбардировки я три раза смотался в Париж, надо было то-другое взять, о том-сем распорядиться. Большой вопрос — где буду жить. Когда все исправят..? Управляющий домом объявил, что если жильцы сами что поправят, он ни гроша не заплатит. Чистопробно французский подход. Ремонт на крупную сумму, — ныне, — один механизм жалюзи сложен по нынешним временам непостижимо. Ветер гуляет в квартире, а скоро загуляет осень. Из Сен-Реми у меня есть, куда съехать… но мне так хочется своего уюта. Опять жаться-тулиться, в одной комнате..! Не знаю пока… что решу. Дни были солнечные, сегодня — чуть дождит. Сейчас я только что полол запущенную малину, окучивал капусту, цапал у роз. И — съел чудесное сырое яблоко… — сколько лет не ел! — ничего. Так хочу яблок, их нежной кисло-сладости душистой. За эти поездка узнал-повидал мно-го..! О, какое зрелище безумия… — будто нарочно англо-американцы выбирали, как бы больней поразить мирное население. Мое место оказалось как бы в центре опустошения. Мне сказали, что я был на краю гибели. Но я и сам сознавал… Но оказалось, что имели основание говорить так. Моя постель у наружной стены в 6 этажей. Самая крупная бомба пала на пустырь, куда выходит стена. Бомба сделала воронку во весь пустырек, в 3–4 м от стены. Воронка все поглотила, от камиона^[101] не осталось ни винтика, но его шасси, через стену, убили продавщицу в магазине, позади нашего дома. Если бы не крепкая кладка, — дом, хоть и новый, построен прочно, — эту часть его раскрошило бы с удара. А я лежал у самой стены, во 2-м этаже. Ну, что разгадывать… Господь уберег, — чьими молитвами?

…Приезд Карташевых помешал письму. Продолжаю 10-го.

Хочу писать, очень. М. б. и буду продолжать здесь пока последние главы «Лета Господня». Здоров. Вчера съел даже два яблочища. Сегодня утром, после завтрака — опять по-яблочился. Часок-другой — огородику. Люблю, — уводит ото _в_с_е_г_о. Но — не от моей чудесной. Она — ты! — всегда во мне. О «гостях» писал тебе… — ты же писала, как, бывало, приезжала к бабушке, вез мужичок, ребятишки у околицы кричали — «дай конфетку» —? Ты колебалась, надо ли все подробно… А, милая… пиши так, как душа хочет, вольно… всегда можно сжать. Но в _т_о_м_ — ты только — в зародышке. Теперь — зрелая, плодоносящая. Вот почему мне навертывалось — дала бы жизнь «фермы»… но это лишь обрамление: главное — человек, женщина… вокруг которой все кружится — живет. Можно взять форму «записей», дневника. Полная здесь свобода. В отрывках дней — развертывается в раме и жизни фермы требовательная — и какая же глубокая и тонкая душа женщины! Тут — о всем… о любви, о вьющихся, чуящих «медоносящее»… о надеждах, тревогах, устремлениях, — о _ж_и_з_н_и_ и ее тайнах, — тут ты в таком просторе..! — обо _в_с_е_м… до свето-теней, до получения писем от интересных людей, конечно, и наряду с огромным _в_н_у_т_р_и… — маленькие жизни — самой, неодушевленной фермы, — строений, и прочего… котята, жеребята, свинки, цветы, яблони, вихри, мороз, мыши… зерна… поленья… ну… — я слышу аромат этой вещи. Ведь «ферма» тоже имеет — сама в себе! — _с_в_о_и_ — глухие — цели… глаза, уши, сердце… свои боли и здоровье, свое дыхание… Ах, Ольгунка, ты умна-чутка, ты схватываешь невысказанное мною, оно может проглянуть, родиться только в процессе работы творческой, о нем нельзя сказать словами письма… оно вылепливается, вылупливается, как цыпленок. Главное, не смущаться, не бояться, что так писалось… — ни-когда _т_а_к_ не писалось, как _б_у_д_е_т_ написано.

Если удастся, отыщу в твоих письмах, где писала о сильном ушибе груди: нет, это вовсе не падение с велосипеда, это случилось гораздо позже, уверен. Но письма запакованы, и не со мной.

Сейчас солнце, после вчерашнего дождичка-туманца. Тепло. Солнце шпарит прямо в лицо, чуть слева, сейчас 2 с половиной, а по солнцу — половина 1-го. Иван Иванович готовит обед на костре в печурке, под трельяжем уже отцветших роз. Они осыпаны крупными зреющими ягодами, коралловыми яичками. Под верандой распустилась крупная темнопунцовая роза приятной формы. Цветет еще поздний картофель. Помидоры, по запозданию посадки, лишь наливаются зеленью. Мой подсолнух — в 3 метра, только дня три как растрепал свою головку, увеличивает ее, она пушится, сеет «цвет», кипят на нем пчелы и шмели, больше 40 листьев на нем. По ночам здесь мирная «бомбардировка» по крыше: изредка падает яблоко, на черепицу. Нежатся груши, глинистого тона, твердая кожура, — не знаю им имени. У калитки две густые липы, пью их цвет вечером. Ем охотно грудинку, когда есть. Иван Иванович ходит для меня на ферму за молоком. Местами летние побеги малины дают цветущие почки. Из Сен-Женевьев прислали мне чудесного меду, поделюсь еще кой с кем. Привез с собой баночку отличного — настоящего! — мармаладу, моя самодель, — осы прогрызли бумагу и набились, грабят, как… в буфет мальчишки и девчонки на даровой спектакль в императорском театре в царские дни, — за ночь ссосали больше сантиметра! Так хочу твоей ветчинки..! Видел караимочку, она извелась… У ней пил кофе со… сметаной, вернулась на пепелище без окон. В их доме десять убито. Против меня — 7. Кругом… — ну, нечего тут описывать. Пока — промчалось. За день до «утра с бомбами» видел во сне Олю… ясно не помню, одно: ноги мои голые и забрызганные будто чернилами. Вспомнился и зимний сон: писал тебе: выползла из печки змея и обвила правую ногу, но не ужалила, я взял газету и через газету снял ее и бросил. Помнишь, я описывал осенью 41-го как вечерами, в сумерках вижу «мадонну» напротив, молодую женщину с ребенком и как она целует дитя… Вот, этого окна нет, и ничего нет… но «мадонна» была приезжая, ее не было в то утро… а горбунью, всегда маячившую у окна, _с_н_е_с_л_о… а накануне я видел, как она ела виноград, вечером, когда там зажгли свет… в _т_о_т_ миг она стояла у окна, — рассказывала моя консьержка, — и только сказала ей — «вуоля лэ англэ…»^[102] — и — пропала на глазах консьержки. Все так просто и страшно. Только я успел свой «Свет во тьме» написать, а _о_н_а_ — вот она! — легка на помине, — бомба-то. А, ты обо мне… ну, так гляди, как я… Да я и без нее _м_о_г_ все увидеть, на то и воображение. _Н_о_в_о_г_о_ мне ничего не дало, _в_с_е_ мог бы сам… ну, подробности не лишни, понятно. Запах, например… — как вот мальчишки когда из пистолетиков красными пистончиками палят, только… куда же острей и гуще. И эти «стуки» раскапывающих..! Эти «кузнецы» меня оглушали, когда я наезжал к себе. Не знаю, смогу ли продолжать для тебя «Под горами», очень я загружен. Пришли, что перевела врачу. Почему не прислала, раз — «для меня»? Испугалась… — ты что же, хочешь, чтобы тебя только хвалили? какое малодушие! Вспомни: Шмелев тебя куда чаще ободрял-хвалил, чем… корил. И помни: Шмелев, а не Ванюша. Ванюша и за «Ландыши» расцеловал бы до обморока, — м. б. и обоюдного. О, как же мне не достает тебя, мой ангел, Олюнка… Ягодина ты сладкая! О, куда неимоверно сложней и слаще, чем ягодка. Ты из чудесно-таинственных «обольстительниц», в самом чистом смысле… чаровниц — лучше _э_т_о! Чарующая… — такое уж в тебе, во всей тебе неуловимое и неповторимое сочетание… — на дурацких языках называть можно «комплекс», «комбинасьон»^[103]… — сочетание всего до… той «волны», «волн», — от тебя, и неуловимой никаким снарядом, и очень уловимой обоняньем. Ты «пахнешь» куда тоньчей ландыша, — это я _с_л_ы_ш_у_ порой… до замиранья. Я — на склоне, но… все чувства так ярки во мне, так восприимчивы. М. б. отупел для «страхов»? Эта канонада в мои окна тысячи пушек — 3 сент. — ну, ни-как меня не потрясла, даже от этого стало страшно, что _н_е_ потрясла. Тут же сварил себе кофе и с аппетитом пил. А потом стал щеткой стекла отгребать, чтобы было где ходить по квартире. Вспомни Архимеда — воину, пришедшему его посечь мечом: «э-э… не затопчи моих чертежей»… — на песке в саду. А у меня: «ах, только бы дописать „Лето Господне“ и „Пути“». Ну, своего рода «инстинкт» пчелы, которой ни до чего дела нет, когда лепит свой сот и набирает мед. Но только… во мне-то ведь _в_с_е_ сознается! — Ну, чего ты выдумала «упадочным» наполнять душу??? Эта «премудрость» о суете сует — дешевка же! Подумаешь — «возвращается ветер на круги своя»!²⁹⁹ Ни-когда не возвращается!!! Всегда — _д_р_у_г_о_е. Это типично — дурацкое иностранное словечко, но сейчас не могу точно заместить своим, — еврейская упадочность, истерическая, надрывная… но, вернее, «философия от сыта брюха». Когда этот Соломон Давыдыч³⁰⁰ объелся всего, и уже кончилась вся «слюнка», всякая и всяческая в нем, тогда — записал. Гляди на дело, как говорится, — юные любятся и _х_о_т_я_т, юные безобразят в очертиголовстве в полетах, — _в_с_е_х_ _к_р_о_в_е_й! — и ни думки о «ветре». Ты вон мне писала — в случайный миг «упадка» в тебе — «странно, как это люди же-нятся!»… Ну, да будет тебя спрашивать подсолнух, цвести ему или свянуть… и слизняк на огороде, — обнять ли липко — «прекрасную»! тьфу… а правда. И охваченный творческим порывом, всяческим, вплоть до… «объятий», будет рассуждать о «суете всяческой»! Как же… А вот другое дело, когда ты говоришь дальше: «чем себя наполняем, на что тратим силы?» Да, верно: «Господи, как ничтожно мы живем! и как трудно найти путь…» и т. д. Вот. Так от нас же и зависит чаще всего этот «путь» и «на что» тратим силы. Сколько тебе писал я: Оль, цени каждый миг! _т_в_о_р_и, как можешь. Это — личное. А сколько у нас н е-личного! особенно в такие эпохи! Наполняй каждый миг — желанным, и — прями волю в себе! Трудно порой, да… А я знаю людей, сознающих себя «на краю» и —…о других, _з_а_ других!!! Это выковывается и верой, и… самовнушением. И — меньше, меньше — «соломонов»! Они уже исцеловали тысячи-тьмы дев и сожрали миллионы порций всего, и — общее несварение, и — суета. Об этом вдруг открывающемся радостном миге жизни я написал, — до бомбы! — об отце, в рассказе «Святая радость». М. б. «бомбы» не бесследны для меня, м. б. я получил некий «заряд»… но я всегда хотел быть плодоносящим, только и «лень», и… недомогания, «нервы»… Ольгуночка, постараюсь послать тебе этот рассказ и другие… но — когда?! По тону моего письма ты почувствуешь, что я «в форме». Если бы я был «у себя», я знаю, что закончил бы — а надо еще — вижу теперь! — очерков 6–7!! — II часть «Лета Господня». А теперь приходится отписывать на «сочувствия» и встречать того — другого, кто и сюда завертывает. Вот, завтра Пастаки приедут, инженеры, товарищи моего Сережечки. А накануне бомбы был у меня из Симферополя, привез первый No «толстого» журнала, от редакции. Говорит — «ско-лько же у Вас читателей!» Перепечатали — откуда добыли? — три главы из «Солнца мертвых». Просят «что-нибудь». Дал — «Чертов балаган», дал «Свет во тьме». Предлагали гонорар..! Нет — отдайте _т_а_м… там слишком много «безгонорарных». Думает 20-го — назад, но… удастся ли? А у Пастаков сестры пропали там, в Евпатории, три! в дни временного «ухода» оккупационных войск³⁰¹. А матушка жива и не знает ничего. Уж из Берлина племянница написала — «пропали». Одна была химик, заведывала курортом «Саки», под немецкой оккупацией. И теперь — нет следа, очевидно, «товарищи»… порешили. Так какая же тут «суета сует»? Тут — трагедия, а не «суета». Соломон-то на солнышке грел лысину, икал, рыгал, — соды тогда еще не было, а катарры всякие уже были… и «язвы» были, и не было «бисма-рексов» — о, милка, как ты мне помогла этим «рексом», думаю! Но как же хочу твоей ветчинки — в прямом смысле, понятно! — т. е. твоего засола!