Роман в письмах. В 2 томах. Том 2. 1942-1950, стр. 54

Я давно не получал от тебя — с 20-го авг.!²⁹⁰ Напиши о здоровье!! Последнее мое письмо было — от 23 авг. и еще, 26, наскоро, простая открытка²⁹¹, что написал 2-й рассказ. Теперь уже — и третий написан. М. б. послезавтра начну «Серебряный сундучок». Надо завершать дело всей жизни. Будущее — темно.

Голубка моя, твои письма запакованы, и я сдам их в более верное место^291а. На днях составлю — снова! — завещание. Надо. Это только разумно. Так шатко ныне в жизни. Везет русским писателям. Так или иначе, бомбами затронуты: Ремизов, года три тому, Зайцев²⁹² — в прошлом году, Брешко-Брешковский²⁹³ — погиб, и меня — «вышибло»-таки из гнезда. Жаль уезжать, если придется. Столько связано с ним… — здесь ты нашла меня, я тебя. Родная, детка милая… была бы ты, ты здорова. А я… — «пора, мой друг, пора…»²⁹⁴ Господь с тобой. Так и не свидимся..? Но тогда… — нет, все так, как надо. Но где логика вот в этом? В 7 утра молодая женщина родила первенького… а в 10 — их не было в живых, — вот, где тут логика и смысл?! Целую твои глаза. Милая, обнимаю! Твой Ванюша

[На полях: ] Отличная погода! Утро было — блеск солнца, росы, зелени и неба.

Напиши, миленькая, писала ли ты мне в последних числах августа: боюсь, не погибло ли письмо? Наше (№ 100) почтовое отделение разрушено, письмо могло пропасть. Последнее твое было от 21.VIII²⁹⁵.

57

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

9. IX.43

Господи, — какая милость Его над тобой, дорогой мой Ваня! Ванюшечка!

Сию секунду твое письмо от 5-го сент. Нет, как же ты можешь писать «пора, мой друг, пора!» — Ведь это твое спасение доказывает как раз обратное: ты остался, ты _н_у_ж_е_н, ты _д_о_р_о_г! Как горячо надо поблагодарить Бога за это! Ужасны эти налеты. Я страдаю невыразимо от этих зверств войны. Боже, Боже, что иной раз видишь и слышишь!.. Нет, не выразить словами. При каждом извещении: «столько-то сбито, убито, потоплено», — встают в уме и сердце картины. Господи, все ведь люди и всё люди, все, что живет и дышит. Я физически страдаю иной раз. И как же теперь с _т_о_б_о_й? Неужели ты покинешь гнездышко? Мне жаль его. Я у тебя ведь уже «гостила» там, на Boileau 91. И сколько раз! Помнишь, ты писал мне, как я твоя гостья? Да, давно. Теперь все так преходяще. Я понимаю твое спокойствие. Это всегда перед _б_о_л_ь_ш_и_м так: проходит трепыханье, барахтанье нервов. Какое счастье, что ты был в постели, — сиди ты за столом — Бог знает, что бы случилось.

Поживи пока на даче, отдохнешь, — это тебе указуется м. б. тоже. Тебя ведь давно звали, а ты брыкался. Мне жаль всего: и почты твоей, где отсылал мне, — куда приносили мое тебе, и каштанов, и лимончика.

А та визави твоя, — помнишь, — «Мадонна»? Неужели и ее нет? Ты пишешь о горбунье, я ее не знаю… Да, вот ответ на то, кто «на склоне» и кто нет. Ты это мое письмо м. б. и не получил (оно было в последних числах августа²⁹⁶), я там писала о том, как все неверно, неизвестно, что вот знаменитый дядюшка Bredius (рембрандщик, — его знаток и собиратель, большой магнат, — ты наверное слыхал, — живет князьком в Monaco, много помогает эмигрантам нашим) — ему 89 лет, собирался все «на покой», а вот пишет через Красный Крест о кончине своего молодого родственника, погибшего от налетов в Лондоне, — застрял в Англии. И вот новорожденного нет, матери его нет, а сколько иных больных, и м. б. безнадежных, переживут. Много можно об этом… А толку что?! —

И странно: у меня в ночь на 3-ье тоска была и я плакала. Этого давным-давно не бывало. Утром встала с камнем на сердце, глаза резало как песком. В 1/2 10-го пошла на огород пощипать зелени и бобов и в 10 была дома, все с той же тоской. Я сжалась вся под ней, ожидая чего-то, т. к. тоска моя всегда почти что предшествует тяжелому. И вот подумала, что она к болезни, т. к. в 1 ч. дня слегла. Ты получил письмо об этом?²⁹⁷ Опять почка. Да, да, тоже 3-го!

Ну, вот лежу еще. Потом читаю в газете: «бомбы на Париж», — без подробностей. Ну, сколько же раз писали так, а почему-то сжалось сердце. И тут же успокоилась: — тоски не было уже, — значит, ничего.

Вдруг прошла тоска. Объяснила почкой. Потом все рвалась писать тебе, — думалось, «мало ли что может быть». Но в болезни я такая бываю… не знаю какая, другая какая-то. Но и ты хорош: «пиши», — а куда! Хоть бы адрес-то дал! Неужели толстокожий приятель Толена не послал денег Елизавете Семеновне?

Ах, Ванюша, как грудь болит, и рука и бок, и грудная клетка… К дождю, так хоть плачь! Режет как ножом. Тягостно лежать, — жарко, темно кажется в комнате, когда на улице такой свет. Но сейчас-то вечер, у кровати лампа для чтения, стоячая со столиком, очень удобная. М. б. скоро встану. Моя проблема с хирургом (идти с почкой к нему или нет. Я тебе писала, почему) разрешилась очень просто: вчера приехал вдруг нежданно проведать — был в деревне у кого-то. Ну и застал меня в постели, а я от него таилась, что больна. Я ему честно все сказала, как есть, — что устала душой еще и еще исследоваться, а что пока попробую еще одно лечение. И он сказал: «Конечно, я понимаю, я сам это проделал в жизни, и потом нет никакой опасности для жизни, а природа очень может помочь. Будьте покойны. Но если участятся припадки, то лучше посмотреть». М. б. нужно оперировать? Ну, что Бог даст! Милый этот доктор, — он не настаивает, не честолюбив, он прежде всего человек. Я не видала таких за границей.

И еще, под конец, когда уходить, вдруг говорит: «А ведь у Вас талант писательский… правда, Вы знаете, я был захвачен этими „набросками“… (* Я о них тебе писала. Собственно, они для тебя по-русски сперва написаны были.) и содержанием, и формой. И если бы я был издатель и мне принесли такой материал, то не задумываясь бы напечатал. У меня их на разрыв читать брали и даже увезли в Zust (городок), но я получу обратно…» Ты поймешь, как я краснела и бледнела.

Написано-то было по-немецки даже, как бы перевод. И все спрашивал, знаю ли я об этих данных, — я сказала, что мне «один писатель» советовал работать. «А-а-а, вот видите! Я прав, очень рад. У меня брат писатель, так что я не совсем невежественное мнение высказывал. А я вот не умею, я только оперировать умею». Только! А это известнейший хирург. И это не из ложного смирения, не фразы, не рисовка, а совсем искренне. С ним так легко, и все ему можно сказать, даже если бы я у знахаря предпочла лечиться. Он ко мне относится как к ребенку, но не снисходительно свысока, а внимательно и заботливо. Недавно была у меня невеста (или что-то вроде) Кеса²⁹⁸ и рассказала, что ее отец умирает от рака. Оперировать нельзя, т. к. склероз сердца. Рак легкого. Мой хирург оперирует легкие — его специальный «секрет». Она все-таки пошла к нему и просила посмотреть еще раз отца. Он сказал ей, что никогда не перенимает у коллег, тем более случаи внутренних заболеваний, — другое дело, если к нему на операцию пришлют. Тогда проверит и просмотрит все точно. Значит верно то, что и мне говорил, что не в его принципе брать пациентов от коллег. Но, несмотря на это, хочет меня переисследовать. Но так и сказал: «как бы своей сестре я хотел помочь, так и Вам, я сам напишу v. Cappellen, если найду что-либо, и вместе с ним обсудим». Как это надо ценить! Хвалил еще вчера за мою «храбрость», говорит, что редко это, чтобы так перенести операцию такого сорта. Обратился к Арнольду: «Не забудьте, подобного рода сдерживания нервов стоят очень дорого, она же слабенькая еще, — почка могла и на это реагировать». Еще не исключает возможность особенности моего организма, ибо, будто бы такие случаи бывают. Был доволен и пульсом, и видом, и настроением. Выгляжу я хорошо, Ванюша. Только томительно это лежание. Ведь только что встала! Ну, будет о себе! Как я рада, что ты пишешь! Открыточку твою не получила. Хоть бы постояла хорошая погода, хоть бы ты отдохнул. М. б. и вставят стекла скоро у тебя? Как бы жаль было твоей квартиры! Ванечка, мысленно шлю тебе цветы к твоему спасенью и за неимением возможности осуществить этого, прикладываю маленький цветочек в письме. Обнимаю. Оля