Роман в письмах. В 2 томах. Том 2. 1942-1950, стр. 163

Изволь написать Елизавете Семеновне (она вернулась, кто-то из родных приехал из Румынии — но, конечно, опять откатит в train-bleu^[241]), иначе она, просто, «забудет». Ты не забывай. И у тебя есть повод — законный ответ на ее благодарение за лекарство: ведь было же? и ты ей не отписала? Вот и отпиши. А то пропадет без пути, [бедным] лучше на это помочь, по-мни.

Твое предвидение оправдалось: до сей поры контракт на «Чашу» «Du Pavois» со мной еще не подписало: легкомысленная болтушка слишком самоуверенна. На днях я напишу сам директору издательства (я, ведь, для себя не люблю _д_в_и_г_а_т_ь_с_я). Но теперь мне это уже надоело. Тем более, что A. Mongault еще недавно твердила: «давно бы получили из Швейцарии 50 тыс. авансу». И я ей ультиматнул из-за этой поганки!.. Она ловко умела до-ни-мать: я для нее и ее жениха «Иверскую» просил, за их родственницу в Риме (ген. Ознобишина), и он был очень любезен: все для меня устроил (с переводом в Аргентину через UNKA, через своего colleg’y Александровского лицея — Мясоедова⁷⁹⁸). Я же и стал как бы «обязанным». Поймала меня на «словечке»: вырвалось у меня о генерале, вернувшемся из Рима, — «большие у него связи». И — пристала. А я стесняюсь отказывать, тем более что — беженцы из Югославии, а беженка — русская. Теперь хочет эта сорока себя с женой перекинуть в Аргентину — и поет, что одно Ваше письмо протоиерею (глубокому старцу) Изразцову⁷⁹⁹ («знает и чтит Вас!») — все откроет: диктатор Perron⁸⁰⁰ слушается прот. Изразцова «как _у_ч_и_т_е_л_я». Вот и вертись. А я… если я _м_о_г_у_ что, то _н_е_ _м_о_г_у_ отказывать… ну, совесть, что ли… И вот, теперь, (все эти недели) как мучительное видение мне — _ч_т_о_ — _т_а_м! Ну, если мои _г_л_а_з_а_ так даны, что я _в_с_е_ вижу!.. _с_л_ы_ш_у_ стоны… — и я томлюсь, Оля. Я _к_и_п_е_л_ все эти годы, с 17-го, — и лишь с «Богомолья» я затихал…

Ах, _ч_т_о_ за историю на днях рассказал мне кн. Трубецкой⁸⁰¹ — _п_р_а_в_д_у! — о случае в Москве… (связанном с преп. Серафимом)⁸⁰² — по рассказу (ее родственнице) одной коммунистки, русской, и не остервенелой, бывшей при антирелигиозном музее. Как глубокий старец, в лаптях, 3 года приходил с мешком и выкладывал на пол у «экспоната» — ворох еловых лап и сосновых сучьев «с батюшкиного леску»… Тряхнуло и коммунистку! Но что это за _с_в_е_т_! что за жемчужина!.. Я _д_о_л_ж_е_н_ о сем написать, сжато и крепко. Нет, далеко не изжит «нравственный запас»! Пешком, с-под Сарова… _И_с_к_а_л_ и нашел (!) батюшку.

_Ч_у_д_о_ _с_е_р_д_ц_а_ и — благодарения. Чудо — _в_е_р_н_о_с_т_и. Всего не упишу. Сам скажу. Вот, _ч_т_о_ дает силу жить и ждать. М. б. — _н_е_ _д_о_л_г_о.

Целую тебя, голубка, будь бережлива в растрате себя… _н_а_ _ч_т_о_. Когда у тебя есть _в_а_ж_н_е_й_ш_е_е — _ч_т_о_ и во-имя _ч_е_г_о, _к_о_г_о. Я думал и думаю о тебе. Я тебя жду, светлую, тихую. Преступное безумие — _в_с_е_ _н_а_ш_е (т_а_к_ данное!) развеять _з_л_о_м, поддаться _з_л_о_м_у. Нет, надо растить свет в нас. Мы волею Его — можем быть «детьми _с_в_е_т_а». А посему — и должны быть. Дай твои глазки. Ваня

[На полях: ] Крещу, Господь да укрепит тебя, и просветит.

Милая Олюша, _о_ч_е_н_ь_ прошу тебя: не изматывайся! Помни, что это «домашнее» — пыль жизни: _е_с_т_ь_ у тебя — высшее! Не для себя прошу: для тебя, для твоих _л_у_ч_ш_и_х_ возможностей и _с_в_е_т_а-счастья.

Ведь жалеть будешь… а силы могут сдать _в_д_р_у_г! вот и покажи волю. А меня пожалей — _п_о_с_л_е_ себя: главное — ты — ты.

183

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

12. VI.47

Неоцененный мой Ванюша,

Только сегодня твой привет мне — «новорожденной». Грустно было мне быть 9-го без твоей улыбки, хотя бы письменной. Знаю, что это забастовки ваши⁸⁰³ виной тому, но все же было так грустно, пусто, одиноко.

Твое письмо от 6-го⁸⁰⁴ не дало света. Мне больно за тебя. Конечно, это — _ш_п_а_н_а, травящая тебя⁸⁰⁵. Я могу себе представить этих «господ». Еще и до твоей жалобы на эти безобразия, я тревожилась, что они могут быть.

Ты поймешь теперь осторожного И. А. Он всегда был, есть и, наверное, будет таким. Всегда со «страховкой». Тебя всегда стараются втянуть всюду, где твоим именем хотят гарантировать успех.

А ты же выше всего этого. Неминуемо втягивают тебя в дрязги. Это больно и горько. Для того ли ты на земле? Оставь эту грызню на тех, кто большего ни создать, ни дать не могут.

От людей, по твоему же определению, — дружески к тебе настроенных, я слышала в Париже, как они говорили о твоих проявлениях себя в дни и годы оккупации: «Ну, зачем он в политику втягивать себя давал? Караимы, например, — затеяли служить благодарственный молебен и огласили, что и И. С. Ш. с ними… Он-то пришел, а те — в кусты…»

Этот факт помнят, конечно, и не только «друзья». И никто истинного твоего движения не поймет, а пристегнут^[242] к общей «гребенке». Они же все — мелки, мелки и мелки. Елизавету Семеновну, — прости, — я не извиняю.

В свое время мне самой собрались вынуть почку и уже повезли в клинику, и только чудом этого не случилось. Но это не дало бы мне права пренебречь всем (* да еще таким, как т ы. Понимает ли Е[лизавета] С[еменовна], кто ее друг и не за честь ли себе должна бы полагать иметь возможность хоть мелочь для него сделать??) и забыть обязанности. Подумаешь, как трудно для сей дамы из своей лавчонки послать тебе привет. Поручить послать, т. к., конечно, у нее кто-то стоит за прилавком. Ты всегда подобных ей извиняешь. Почему? Она не добрая и не положительный тип в жизни. Сразу я это почувствовала. Мне ее денег не нужно, пусть она их себе оставит в таком случае. Но и я ей не обязана ездить по докторам и от всего своего полного недосуга (только я-то не кичусь этим) тратить целый день на поездку в Arnhem. Возьми карту и посмотри, что это за путешествие было. Я не считалась по мелочам, но ведь кроме доктора и лекарств, мне надо было как-то проехать туда и истратить тоже на проезд. Это я ей не посчитала, но вижу, что с такими особами все надо ставить в строку. Иначе они не понимают. Но довольно. Не за себя я ворчу, а за то отношение к тебе, которое она проявила.

Ты получил мою «Любку»?⁸⁰⁶ Она не по вкусу вышла, «сконструированная», а не живая. Но они еще отдали мне свое последнее дыханье. Чудесное.

Я вся в работе, поскольку время урываю.

Прислугу хочу гнать. Стервоза. Целая серия рисунков совсем не в моем прежнем стиле. Я увлекаюсь точной передачей. Влюблена в «винтики», маленькие частицы мироздания. Взяла травы в цветении, ирисы водяные, ирис садовый, лилии, шиповник, «желтики» с одуванчиком, сорную травку с фиолетово-синими цветочками, похожими на глоксинию. Последняя удалась чудесно, брошена была ветка на одном поздравительном письме, случайно. Жаль было отсылать.

Хорош одуванчик-фонарик. Вчера, отыскивая для «Куликова поля» «моделей», нашла наконец то, что нужно (терновник) и увлеклась. Получился не набросок, а премилая картинка. Я люблю их теперь, моих «деток» и не могу с ними расстаться. И знаю, что могу «живописать». Для «Куликова поля» сделала пока что набросок: наверху старинный крест (не в ярко очерченных контурах, а выявленный светом на фоне темного неба), покоящийся нижним концом в чаше-блюде — формы раковины, очень плоской, — с той и другой стороны, изогнув длинные, «элегантные» шеи приникают клювами к этой чаше две райские птицы. Из чаши ключами бьется влага, — вода живая, — и ниспадает звездочками к низу. Эти звездочки, хоть в одиночку, но все же достигают и самого долу, и светят даже там, где (у основание орнамента, внизу) колючий терн, переплетаясь, душит белую лилию, которая ничуть не задушенная, гордо и чисто несет свою чудесную головку, сливаясь с ниспадающими перьями райских птиц.