Роман в письмах. В 2 томах. Том 2. 1942-1950, стр. 162

Что скажешь ты?

И для чего же жить? Что дам я при «расчете» с Господином?⁷⁹⁴ Я иногда в смятеньи от этого. Ах, как трудно все, Ваня!

Многое трудно. Не думай, что жизнь моя легка. Ты знаешь, — оказалось, что старушку-то ту употребляют оружием интриги⁷⁹⁵ против меня же!? Дико? Да, да… Вот и пожалей. Ее облапошили для того, чтобы через нее влезть в имение и прижимать меня в правах хозяйки. Вчера узнала и написала письмо нахалу-мальчишке (брату Арнольда), что называется «мордой об стол». Дико, дико… Слов не найду. Старушка… что же… выжила м. б. из ума. А все-таки противна она мне стала. Давно идут интриги. Но мы думали, что с нашим выездом просто само по себе все прикончится; — так нет же: у старушки, помимо моего хозяйства, обосноваться «гнездышком» желает. И все под флагом «мы так любим родовое гнездо, что жизни вне его не мыслим». Игра на чувствах брата и т. п. До хамства полного доходит, вплоть до распоряжений относительно того, какого вероисповедания должна быть моя девчонка, дабы старушку не коробило от католички. Я сильно «хлопнула дверью». Но на все это нужны нервы и нервы. Я должна бы их вышвырнуть из дома, но, Боже мой, — какой вопль об «оскорбленных чувствах к родовому дому»… А ведь никто и не бывал прежде там! Довольно о хамах.

Вот и пожалей. Поверь! Я расследую точно, как произошли события со старушкой. Сама ли она (как меня уверяют близнецы), или же те к ней привязались и поставили ее в дикое положение. Если сама, она, то значит сверхгадина. Тогда знаю как она стоит в моих глазах. Предстоит большой «бум». Но все это не важно. Я очень, очень взволнована тобой. Что мне сделать, чтобы снять гнетущее с тебя?! И эти болезни! Ванечка, Ванечка, как непосильно больно мне твое!

Иногда кажется мне, что не осилить следующего дня, — так я измотана, и так все в вечном трепете и думах о тебе.

Милый, родной Ванюша, побереги себя и пощади меня! Сил у меня больше нет тебя уверять в своем самом прекрасном к тебе. Ты ничему не веришь.

Все во мне болью звучит, во всех извивах души и сердца. И ты, и искусство, и мое устремление к Богу, и жажда покоя, и эти мешающиеся под ногами «булавки» жизни. И нет ответа, и как же я устала! Обнимаю тебя, радость моя, солнышко мое. Целую. Оля

[На полях: ] 20.IV Сегодня уже 20-ое, а письмо лежит. Писала его ночью с 17–18, и не смогла 18-го докончить. Вчера же — дикость «наша», — только до 12 ч. можно сдать на почте, — я зарвалась утренними делами, и вот лежит письмо до завтра! Это дикость: сдавать открытым у почтаря.

20. IV Плохо себя чувствую — хоть ложись. И сердце, и слабость, и вообще несказуемо — мне не можется.

Адрес мой после 1-го мая: «Batenstein». Woerden. Pays-Bas.

181

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

23. IV.47

Ванечка мой родимый, болезный ты мой!

Неизъяснимое беспокойство гнетет меня все это время. Все бросила, хоть и рвут меня на части — и мастера, и упаковщики, и перевозчики, и новые хозяева фермы, и просто разный люд в связи с переездом, вплоть до старьевщиков (ибо и они у дверей звонятся), — все бросила, пишу тебе, чтобы умолить тебя дать мне знать, как ты. Умоляю тебя — напиши же! Я страдаю от неизвестности. Я непрестанно думаю о тебе. Иногда доходит до того, что хочу все оставить, так вот среди разгрома и броситься в Париж, чтобы узнать, что же такое с тобой?! Мне очень тяжело. Я и физически себя чувствую нехорошо. От меня теребят все, все силы, и все ждут и того, и другого. Нас будет кишеть целая масса людей (в Woerden’e), в доме, и это все на моих плечах — урегулировать без обид и недоразумений. Четыре разных вероисповедания будут, и это при здешней конфессиональной накаленности! Надо ко всем найти подход. Но сколько надо на то силы. А я — вся в рассеянии, т. к. думаю только с тревогой о тебе. Я вся — нерв, болезненно-взволнованный твоим состоянием и неизвестностью. Ванечка, пожалей же Олю, — черкни, хоть словечко! Ах, как бы я улетела в Париж, не будь этого переселения! Мама еще заболела. Сильнейшая, видимо, простуда. Вся она расклеилась. Еле двигаться сегодня стала. Встала потому, что и от лежанья все болеть стало. Я умоляю ее беречься, а она не может стерпеть, что я на все разрываюсь. Завтра надо ехать в Woerden с прислугой, чтобы подготовить въезд. Боже мой, какой (!) въезд! В 2 1/2 комнатах надо ютиться. Запоздавшая весна требует рабочих рук на полях, а поэтому стоит и работа с моим «домиком», куда надо было провести электричество, и наши работники должны были копать землю для кабеля. Теперь все на полях. Всюду компликации^[239]: даже с кошками; не смейся, — в Woerden’e есть (мой же) кот, дикий, злой, а с нами едут старый наш «основоположник» (тот, который мне уши сосал) и молоденький, чудесный, его сынок, кошка и котеночек (тоже котишка). Бой будет, — выживет туземец наших пришельцев. И об этом надо думать. М. б. его надо кастрировать? Клока начинает клохтать, сажать надо на яйца, и это нам очень кстати, т. к. цыплята, которых мы должны получить в мае по «тикетке» из инкубатора, — куда лучше бы себя чувствовали, бегая за настоящей маткой, и нам хлопот меньше. Надо сажать, а где? В Shalkwijk’e пробудем 10 дней, а без себя в Woerden’e уморят. Поеду завтра и с курицей в мешке. Попытаюсь ее там посадить.

Пишу тебе всю эту мелкоту, зная, как ты все это любишь, м. б. и отвлечешься немножко. Живое, пусть даже кошки, — живут и требуют к себе внимания, и хочешь — не хочешь, а вот думай о них! А так мне все это трудно… Так ноет сердце по тебе, Ванёк. Ну, почему ты мне не пишешь? Родненький ты мой, неоцененный ты мой, дорогой, милый Ванечка! Обнимаю тебя очень нежно. Твоя Оля

После 1-го мая адрес: «Batenstein». Woerden.

182

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

25. IV.47 10 вечера Был вполне летний день

Теперь ты уже получила, родная моя Ольгуна, письмо, последнее 23-го⁷⁹⁶. Или получишь завтра. Это нашел только что, запирая дверь на ночь, — никто не придет! — глянул на случай за дверь, (не звонила консьержка в 5 ч., так положила) — ан — письмо, а впотьмах и не разберу — от кого. Твое! Спасибо, голубка. Предыдущее, от 18–20, было ласковое, и мне сразу полегчало. И это, — милое! Сегодня я впервые за эти 24 дня _п_р_о_с_т_у_д_ы, тяжелой, поел с охотой (я теперь почти бросил мясное) овощной суп, сметанный, — вот 1/2 ч. тому, а «неизвестное» письмо ждало на столе… И вот — _с_л_а_д_к_о_е_ мне. Целую твою ручку, — и она сладкая. И кашель, слава Богу, сильно убыл. Т°, конечно, нормальная, да я за эти дни один-единственный раз и мерил. Не люблю, что толку!

О тебе вот… Да, путы-петли, — и с одного вола сто шкур. Да тут, при всем горении, и лучинке душевной не зажечься. Го-рько. И — мне горько и… _о_б_и_д_н_о. А тебе..! Это какой-то дьявольский «Ноев ковчег», где, кажется, сто пар нечистых на одну тройку чистых (а кой-в-чем и «с крапинками»). И с чего, от-ку-да эти _ч_е_т_ы_р_е_ вероисповедания? 4-ое — пантеисто-буддисто-атеисты?.. Хо-рош букет. Это еще неважно; важно, что, очевидно, дрянцо-людишки. Это — похуже дикого-злого кота. Те, когда нажрались требушины, хоть успокаиваются. А _т_в_о_й_ род (соковчежники) «изгоняется только молитвою и постом»⁷⁹⁷. Спасением твоим (прерываемым, понятно) явится «домик», где ты создашь достойный твоей души, _в_о_з_д_у_х. И за это — слава Богу. Свали с себя «хозяйство» на чьи-то законные плечи. Отряси «прах». Хозяйство может быть и отдыхом, когда оно — _н_е_ рабство, не навяза.

Кошачий вопрос — дело кошачье, пусть издерутся… — и к чему такой зверинец?! Э-того не хватало. Того «сосуна», конечно, к ветеринару, — да верней бы — дать ему верного «кали кауст»^[240]. Цветы, какие, подумаешь… — цыплятам — берегись! А ведь это си-мвол вашего «ковчега». Отличный этюдик можно дать, — и с каким ю-мором! легко, остро. Я бы написал, урвал часок… — для взрослых _д_е_т_е_й: «Гитлера» надо _в_ы_к_л_а_с_т_ь, если не «за хвост да в воду». Вообще, кощонки — самое неблагодарное: мира других для них не существует: «только — Я». Кастрация, кажется, умеряет эту _с_а_м_о_с_т_ь, «аз»-ость.