Роман в письмах. В 2 томах. Том 2. 1942-1950, стр. 152
Все то же… Та же в углу старинная Казанская в кованого серебра ризе, с лампадкой в херувимах… Только не хотела я и не могла молиться… Сил не было подумать об этом новом… тягостном… «за упокой».
Крестилась на сон бездумно, без молитвы, в тоске со сжатым сердцем…
О раму одного из окон билось какое-то большое насекомое, тукалось в потолок потом, и долго снова по окошкам. И делалось от того тоже тошно, — будто и мне самой не было исхода.
Ни петухи на селе, ни соловей в лугу за бочагами — ничто не радовало, не проникало в душу… Все это — такое когда-то близкое, любимое… жило… существовало где-то, но оставалось от меня далёко, не проникало через кольцо, заковавшего меня «круга».
В комнате было тихо… так, как бывает, когда не спят, но хотят казаться спящим. И я знала, что не спит и мама…
Чтобы лучше слышать что там… в большой кровати, я поднялась с подушек и, свесив голову через край постели, впивалась слухом в тишину ночи, боясь пошевелиться занемевшим телом.
И ни единый затаенный вздох оттуда не пропустила я в ту долгую, мучительную ночь…
Здесь, где не было ни доктора, ни даже той… роковой сестры, казалось мне, что только я одна знаю и несу заботу и страх о мамином здоровье.
Бабушке сказать? Но надо было бы тогда всего коснуться… и снова все всплывало болью и не было сил на то, чтобы высказать…
Шло лето, — но не хотелось видеть ни солнца, ни полей, ни первой землянички… Были, верно, и цыплятки, — мне их тогда не надо было… Ненужным казался радостный и шумный приезд родных из Питера. Все было мне тогда и больно, и лишне, и неинтересно… Все разговоры были скучны.
Только тогда, как принимались бабы пространно и подробно рассказывать о смерти или болезни кого-нибудь в округе, — хотелось точно все узнать… Хотелось мне узнать, как это бывает, когда уходит из человека жизнь…
В то лето повесилась в сарае на вожжах одна кликуша, молодая баба… А муж ее (бывший официант какого-то московского ресторана), стоя на дворе у нас раскачивался с визгливым воем, и, хлопая себя по ляжкам, рассказывал без конца про жену, все повторяя одно и то же… И рассказ его, и удавленница (которой «и на кладбище теперь не будет места, — как падаль где-нибудь зароют» — говорили старухи), и сам он с трясущейся серьгой в одном ухе — все мне казалось чем-то необычайным, сверхнесчастным… и… очень жутким.
И несмотря на это, рассказ об удавленнице притягивал все мое внимание.
— Но почему она умерла? Как? — спрашивала я каждого, кто слушал эти рассказы.
— Ну, удавимшись, значит, — ясное дело! — поясняли мне женщины.
— Ну да… но что же тогда бывает? — хотелось мне знать.
— Чему бывать-ту? Сунумши, значит, башку в петлю, да и… тово… Нечистый, значит, попутал… таперича ей — каюк…
— Да, нет, я не о том… — я не могла им объяснить, что мне хотелось знать о непосредственной причине смерти… И еще… о том последнем миге, с которым перестает быть человек и начинается… «тело»…
— Ну, как ты не поймешь, Аннушка, вот она в петлю…
— Ну, знамо-дело надеть ее, петлю-ту затянуть… чтобы…
— Да не про то я… — ну, затянулась петля, а что с человеком? Она задохнулась? Да? Но как она перестала жить?..
— Да отвяжися ты от меня… я те в петлях не бывамши, почем я знаю…
Не было ответа на мои думы и в домашнем лечебнике, который я изучала, но понимала только наполовину.
Я не могла бы точно определить, чего я больше всего боялась для моей мамы… Но я была уверена, что страшно смерть неумолимо и неизбежно стоит за нами, готовая всякий час отнять у нас и мать. И что никто и ничто не в силах будет нам помочь, как и тогда — никто не спас отца.
Сначала, вспоминая его болезнь, я по утрам незаметно касалась губами маминого лба — нет ли жара, — но, прочитав лечебник и убедившись, что множество болезней протекает и без жара, — не находила себе ни на минутку успокоенья, я то и дело справлялась у нее робко, еле сдерживая, волненье (чтобы не встревожить): «Мамочка, как ты себя чувствуешь?» Никуда не отлучалась, выдумывая всевозможные предлоги, чтобы остаться в ее близи.
Самым мучительным временем дня — был вечер после ужина, когда детей укладывали спать, а взрослые, и с ними мама, оставались еще внизу для разговоров. Надо было перетерпеть по крайней мере, время, пока заснет братишка… Как только сонный он начинал сопеть, я осторожно выбиралась из кровати и кралась через темный дом, изучив все скрипевшие половички, на лестницу… Там, на излюбленной моей ступеньке, совсем рядом с комнатой, где сидели большие, отделенная от них только занавеской, — оцепенело притаившись, просиживала я часы, не пропустив ни единого слова.
Взрослые говорили больше о том, как лучше устроить жизнь мамы, где жить, где нам учиться…
Наступали ли паузы, и там молчали, отодвигал ли кто-нибудь шумно стул, или падало что-либо в комнате у старших, — я замирала… и в краткие мгновенья успевала видеть самые страшные картины. Мне казалось, что маме дурно, и вот они все замерли… и потому так тихо… вот двинули стулом, — значит, спешит кто-то к ней… заметили… Упало что-то? Что? Кто упал? Еще не слышно их, они все замерли, но вот сейчас они поймут то, чего давно страшусь я… чем мучаюсь… Они поймут, заплачут… все зашумит… смешается… И кто-нибудь… опять мне скажет… те страшные… неумолимые три слова…
Сердце разрывалось на части, колотилось, меня било, как в лихорадке, ноги слабели… рубашонка липла от пота к холодной спине… И когда в комнате вставали, чтобы расходиться, — откуда брались у меня силы, чтобы как можно поскорее и незаметно убрать ноги со своего тайного поста? Взвиваясь вихрем через две ступеньки и мчась сквозь темноту большого дома, порой я еле сдерживалась от крика, вообразив, что кто-то гонится невидимый за мной неслышно… и вот-вот схватит меня за пятки… плечи…
И долго, уже лежа в постели, я не могла утихнуть и согреться, унимая щелкающие зубы, в жаркую летнюю ночь…
Однажды, сидя на ступеньке, я услыхала, как дед говорил о том, что я больна, что надо меня показать доктору и… «вообще взять в руки».
[На полях: ] Ванечек, дорогой мой, — прошу: не шли, пока все не прочтешь, обратно. Читай целиком. Но сбереги, у меня нет копии, выправленной.
166
И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной
1. II (!).47
Покончил — в отделку — и со 2 кн. «Лета Господня» — > «Ныне отпущаеши…» Если не свалюсь — ввалюсь в 3 кн. «Путей Небесных».
Книгу И. А. Ильина надо направить ко мне. Последние дни — лежу и думаю, весь раздавленный непосильной работой (до полуобмирания): О. А. Бредиус-Субботина владеет правами на «Куликово поле»… — думает ли она порой начать _п_р_о_б_у..? — чуть иллюстрировать и издать… — по-русски. Пора, самая пора… — и книга легкая: карманный формат, изящно… — и пошло бы и в [ «зонах»]?734 Эх, беден автор, а то бы… Так и не видать ему — ни-чего..! — при жизни…
Я скоро отучусь писать письма… — оту-чай. Да и о _ч_е_м_ _Т_Е_П_Е_Р_Ь_ пи-сать. И. Ш.
«Душе моя, душе моя… Восстани, что спиши?»735 Конец… О Zon’e — [1 сл. нрзб.][230]. Исписался.
167
И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной
2. II.47
Дорогая Олюшенька, в открытке писал без обращения, спешил, да и раздражен был приступом поганой zon’ы… — досадую, что писал и о «Куликовом поле»… Чушь, конечно. На это у тебя нет средств, при всем желании. Но ты — верю — глубоко и тонко смогла бы придать «сказу о чуде» — от твоей души… пусть немного — заставки, концовки, «рамочку» (для страничек), вот[231]: как давалось в старину (французский молитвенник), или изящное издание «Фомы Кемпийского»736… — видел когда-то… во Франции, кажется, музей Клюни. И — обложки. Издать — _н_а_д_о всего 60 тыс. типографских знаков, страничек 62–64 (как раз 4 печатных листа малого формата). Конечно, на соответствующей бумаге (как-бы карманное издание) размера молитвенника. Буду пытаться. Станет (тысячи две экз.) тысяч 60–70. Конечно, окупится, и еще даст что-то. Главное, не тяжело технически, хотя иллюстрации сильно удорожат.